Сергей Маркосьянц
ЗА ТРИДЕВЯТЬ ЗЕМЕЛЬ
Повесть
1
Когда старший сержант Груздев вышел из землянки, его со всех сторон обступил белесый утренний туман. В густой морозной мгле растворилась, начисто исчезла деревня — со своими низенькими домами, не по-русски большими ригами и островерхим, мрачным костелом. Сквозь туман смутно проступали только сосны. Они тихо дремали, укутавшись в мягкие шубы. Дремали стоя, не покидая строй, как солдаты на ночном марше, в колонне, которую остановили на дороге, но почему-то не подали команды: «Привал направо!» Что-то близкое, родное было в этой вековой рати, в ее плотных, недвижных рядах. И Груздев негромко сказал:
— Здравствуй, лес! С Новым годом!
Лес молчал. Не откликнулся даже эхом. У него была своя жизнь. Спал в своих широких шубах. Широких и коротковатых — ноги сосен оголены, а ступни засыпаны снегом. Да, у него все свое. А у человека?
В груди шевельнулась боль. Старая, привычная. Она уводила в прошлое.
Беспокойно ворочалась, ширилась, просилась на волю. Но ей нельзя давать свободу. Нельзя! У него уже был опыт.
Груздев снова посмотрел на сосны:
— Что ж ты молчишь, лес?
Сзади скрипнул снег.
— Ты с кем тут, старшой?
Груздев, не оглядываясь, ответил:
— А вот с ним, Алябьев...
И резко повел рукой справа налево, слева направо, словно хотел прогнать туман и вместе с ним свою боль.
— Здравствуй, лес! — сказал сержант Алябьев таким же тоном, каким говорил Груздев. — С Новым годом, лес!
И прибавил от себя, и весело:
— С сорок пятым!
Заглянул Груздеву в лицо:
— Здорово это у тебя! Как стихи. Ты, часом, не поэт?
— Все мы — поэты.
Алябьев колесом выгнул грудь:
— И... братья-разведчики.
Груздев повернулся к Алябьеву, словно хотел убедиться в том, что они действительно братья. Рост у них одинаков, оба в зимних маскхалатах. Посмотреть со стороны — близнецы. Из-под сборчатых белых капюшонов видны лица. Но они-то и разные. У Груздева узкое, с насупленными бровями. У Алябьева — круглое, смешливое. Вот и сейчас оно засветилось лукавством.
— Я, грешным делом, подумал, что ты тут с паненкой перекликаешься. Пришла и...
Он осекся, потому что Груздев из-под густых изломанных бровей сверкнул, ожег его черными глазами. Не любил, не терпел он таких разговоров. Алябьев однажды заметил: «Тут, братцы, скорей всего тайна...»
Ничего не сказал Груздев. Ни тогда, ни сейчас. Есть вещи, о которых говорить не следует. Есть вещи очень личные...
Шагнул к землянке, одернул полог.
— В ружье! Выходи строиться!
Возле Груздева остановился ефрейтор Булавин. Длиннорукий, ростом выше всех во взводе. Поежился, сгорбился:
— Вот и разменяли январь.
Между собой разведчики называют его Бухгалтером.
И тотчас появился ефрейтор Марьин. Выкатился из землянки — низенький и широкий — и сразу к Булавину. Они всегда вместе:
— Чаво там такое в лесу?
Булавин во всем был точен и поэтому, прежде чем ответить, сам внимательно посмотрел на сосны. А к Марьину уже придвинулся Алябьев, словно ждал вопроса. Когда они рядом, ефрейтор кажется совсем мешковатым. Алябьев всегда туго затянут, легок в движениях и отмечен той приятной щеголеватостью, которая дается от природы. А Марьин...
Он и в самом деле неуклюж, этот ефрейтор Марьин. И немножко тугодум. Для разведчика это плохо. Но он чертовски вынослив и стоек. На маршах, когда взвод ведет разведку впереди полка, Марьин назначается в боковой дозор. Ядро движется по дороге, боковые дозоры — по бурьянам и кустам, а то и по вспаханному полю. Никогда не жалуется Марьин. Катится себе, как шарик, и катится. В поиске его оставляют в группе прикрытия.
— Чаво там, сказывай?
Алябьев подмигнул Груздеву:
— Коза. Понимаешь, коза?
— Ну?!
Марьин от удивления широко открыл рот. Алябьев наклонился к ефрейтору.
— К самой землянке подошла...
— Ну?! — Марьин передвинул автомат из-за спины на грудь. — Где она?
Алябьев положил руку на кожух автомата:
— Да ты подожди. Она с добром, а ты с автоматом. Понимаешь, подходит ко мне и к помкомвзвода... вот так, на три шага, и спрашивает: «Где тут у вас ефрейтор Марьин? Я ему молочка принесла».
Смеялись все, кроме Алябьева, даже Марьин. Тут же ефрейтор обиделся.
— И чаво рыготать?
Захохотали еще громче.
Груздев вышел на линейку — неширокую дорожку, проложенную вдоль землянок:
— Взвод, слушай мою команду!
Стал к разведчикам спиной:
— Становись!
Это был привычный походный строй взвода — в колонне по три. Не боевой, а походный. И они, на полуслове оборвав разговоры, встали в строй и тут же подровнялись, готовые застыть по стойке смирно. Это тоже было привычным, таким же, как короткие, точно выстрел, команды.
Из тумана вынырнул младший лейтенант Семиренко. Серьезный, озабоченный.
— Веди к штабу полка. Машины там. Я сейчас...
И они пошли, окутанные морозным туманом — холодным, чужим туманом бескрайних лесов и болот.
Груздев шел слева от колонны. Высматривая дорогу, он уже не замечал леса. Возле землянок стрелковых рот в туманном месиве стыли одинокие часовые. Но дальше, там, где расположились минометчики и артиллеристы, строились не то отделения, не то взводы — во мгле не разобрать. В полку происходило что-то необычное. Оно наметилось еще вчера, когда младший лейтенант Семиренко, придя из штаба полка, сказал: «Получить продукты на десять дней. Иметь на каждого по два бэ-ка[1]. Уходим отсюда в шесть ноль-ноль».
Куда уходил взвод — Груздев об этом не спросил. Он уже давно привык к неписаному правилу: надо — скажут. Впрочем, командир взвода мог и не знать.
Теперь, когда Груздев увидел, что вместе с ними собираются в путь минометчики и артиллеристы, он еще больше утвердился в этой мысли: происходит что-то необычное. Непонятное, оно настораживало, связывало воедино внутренние силы, как бы ослабевшие и обмякшие за долгие месяцы тихой лесной жизни.
Они прибыли в эту полесскую глухомань еще в сентябре. Переехали с третьего Украинского фронта, который к тому времени был уже в Румынии. Выгрузились из эшелона в Ковеле и, совершив небольшой марш, остановились в густом сосновом бору. Через две недели передвинулись еще дальше. Шли по ночам, стороной обходя польские деревеньки, — они здесь редки и маленькие и называются местечками.
Передислоцировался не только полк — целая ударная армия — армия прорыва. Тут, в лесах, она получала пополнение и готовилась к новому наступлению. Фронт стоял в двухстах километрах, у