Ювелиръ. 1809. Полигон
Глава 1
Шум толпы давил. Оттесненный к стене, я наблюдал, как мимо, шурша дорогими шелками и позвякивая шпорами, плывет поток избранных.
Потеряв ко мне интерес, «штатский» переключился на изучение лепнины, всем видом демонстрируя: миссия выполнена, объект нейтрализован.
Злость поднималась изнутри. Злился я на собственную наивность. Решил, что имя и деньги служат универсальным пропуском в закрытый клуб. Главное правило девятнадцатого века вылетело из головы: здесь правят бал не векселя, а связи. Отсутствие в списке равносильно небытию.
Пальцы сжали голову саламандры на трости. Развернуться и уйти? Вернуться в карету?
— В чем задержка, господа?
Голос звучал негромко, однако звенящая в нем властность заставила офицера охраны мгновенно вытянуться в струну.
Сверху, с площадки Иорданской лестницы, на нас взирал Дмитрий Львович Нарышкин. Камер-фурьер собственной персоной. Человек, отвечающий за каждый вздох Двора, спускался вниз. Золотое шитье его парадного мундира соперничало блеском с дворцовыми люстрами.
Несмотря на лоск, Нарышкин выглядел измотанным. Организация пасхальных торжеств — логистический ад, любая заминка воспринимается как оскорбление. Взгляд вельможи, скользнув по очереди, по мне и по офицеру, замер на «человеке в штатском».
— Ваше превосходительство! — отрапортовал поручик. — Проверка приглашенных… Возникла накладка с одним гостем. Имя отсутствует в основном реестре.
Взгляд вельможи уперся в меня. Секунду в его глазах читалась пустота — слишком много лиц промелькнуло перед ним за утро, — но затем на лице промелькнуло узнавание.
— Мастер Саламандра? — бровь камер-фурьера изумленно поползла вверх. — Помилуйте, я полагал, вы уже заняли место в храме. Императрица-мать изволила интересоваться вашим присутствием.
Слова меняли расклад сил. Агент у колонны едва заметно напрягся. Одно дело — отфутболить безродного ювелира, и совсем другое — задержать протеже вдовствующей императрицы. Ситуация трансформировалась из служебного рвения в политический скандал.
— К сожалению, мое имя испарилось из списков, — ответил я. — Этот господин, — кивок в сторону агента, — утверждает, что мне прохода нет.
Нарышкин перевел внимание на агента. В его взгляде явно читалась брезгливость аристократа, вынужденного соприкасаться с грязью тайного сыска.
— Вы берете на себя смелость править списки, утвержденные мною?
Агент молчал. Профессиональное чутье подсказывало, что конфликтовать с Нарышкиным на парадной лестнице — верх идиотизма.
Ответа не последовало. Короткий поклон — и тень в сером сюртуке отступила за колонну, растворяясь в толпе, словно ее и не было.
Нарышкин, проигнорировав исчезновение «штатского», повернулся к офицеру.
— Пропустить. С этим бардаком я разберусь позднее.
Поручик, с явным облегчением выдохнув, распахнул проход.
— Прошу вас, сударь.
Миновав кордон, я еле сдержал вздох облегчения. Первый раунд за мной. Впрочем, обольщаться не стоило: это была разведка боем.
— Идемте, мастер, — бросил Нарышкин, уже начиная подъем. — Государь скоро выйдет.
Широкие мраморные ступени Иорданской лестницы плыли под ногами, унося нас в поток золота, бархата и бриллиантов. Спину жгли любопытные взгляды. Периметр прорван. Я внутри.
Держа спину неестественно прямой, я поднимался наверх. Победа с привкусом тревоги. На этом празднике жизни я оставался инородным телом.
Анфилада парадных залов встретила нас блеском зеркал, сиянием паркета и бесконечными шеренгами гвардейцев. Воздух, настоянный на ароматах духов, пудры и воска, кружил голову.
— Сюда, — Нарышкин указал на высокие двери, из-за которых доносилось хоровое пение. — Большая церковь. Правый неф, сектор для поставщика двора и художников. И ради Бога, соблюдайте протокол.
Камер-фурьер растворился в толпе придворных, спеша к своим обязанностям, оставив меня одного перед входом в святая святых.
Глубокий вдох. Шаг вперед. Знать бы еще о каком протоколе речь.
Удар по глазам нанесло агрессивное, дрожащее марево тысяч свечей. Паникадила, свисающие с потолка гроздьями золотого винограда, лес подсвечников и огни в руках певчих превращали пространство в океан расплавленного воска. Казалось, кислород здесь выгорел еще час назад.
Однако главным испытанием стала температура.
Контраст с набережной, где еще было прохладно, сбивал с ног: внутри царили душные тропики. Спертый воздух, кажется, можно было нарезать ломтями. Дышать приходилось с натугой. Даже самую знатную плоть, упакованную в шерстяные мундиры и тугие корсеты, эта парилка не щадила. Густая смесь ароматов забивала ноздри, подкатывая дурнотой.
Протиснувшись в правый неф, отведенный, по словам Нарышкина, для «поставщиков и художников», я занял позицию. Вокруг уже собралась публика: купцы первой гильдии с окладистыми бородами, известные художники в скромных фраках, архитекторы. Зрители в галерке, допущенные наблюдать за спектаклем, но не выходить на сцену.
В центре храма, под главным куполом, застыла в парадном строю элита. Генералы, дамы в платьях. Железная дисциплина александровского двора превратила их в статуи. Молитвенная сосредоточенность больше напоминала строевую стойку перед смотром.
Найдя небольшую нишу за колонной, дающую хороший сектор обзора на алтарь, я прислонился спиной к прохладному мрамору. Стоять предстояло долго.
Под сводами грянул хор.
Звуковая волна ударила в грудь. Придворная певческая капелла транслировала мощь Империи. Голоса взлетали под купол, рассыпались серебряной шрапнелью и снова сливались в единый монолит. Басы заставляли вибрировать пол, а дисканты мальчишек сверлили перепонки, на секунду заставляя забыть о духоте. Звук давил, восхищал и внушал трепет на уровне инстинктов.
Толпа качнулась, по рядам прошел разряд шепота.
Из Царских врат вышел Император Александр I. В белом мундире Кавалергардского полка, он выглядел высокой белой свечой — знаменитый «ангел». Но реальность безжалостна к мифам.
Передо мной стоял смертельно уставший человек. Тени под глазами проступали даже сквозь слой пудры, а в уголках губ застыла горькая складка. Взгляд императора был расфокусирован, направлен поверх голов, в пустоту. Он работал.
Фланги прикрывали две императрицы. Мария Федоровна, вдовствующая, — величественная скала в тяжелой парче и кокошнике, усыпанном каменьями. И супруга императора Елизавета Алексеевна — хрупкая, бледная, почти прозрачная.
Литургия катилась своим чередом. Дьяконы читали Евангелие, кадила взлетали, насыщая воздух сизым дымом. Ноги налились свинцом, спина одеревенела. В соседнем ряду фрейлина пошатнулась, и кавалер ловко подхватил ее под локоть.
Я ждал кульминации, ради которой штурмовал дворцовые кордоны. Момента дарения.
Наконец хор стих. Тишину нарушал треск свечей и шарканье сотен ног.
По знаку протодиакона служки начали гасить огни в паникадилах. Свет мерк, полумрак сгущался. Остались только лампады у икон да свечи в руках духовенства. Сцена была готова. Контраст обеспечен.
Из алтаря вышел митрополит Амвросий. Следом дьяконы вынесли носилки, укрытые золотой парчой. На них покоился мой «Небесный Иерусалим».