Когда пассажирский поезд «Владивосток — Москва» шумно притормозил у крохотного полустанка, из последнего вагона выглянул человек в грязной телогрейке. Он настороженно оглядел перрон и спрыгнул с подножки.
У него было крупное, поросшее белесой щетиной лицо, надвинутая до бровей кепка делала взгляд решительным и злым.
Прислонившись к барьеру перрона, человек постоял немного, прислушиваясь к затихающему шуму поезда, потом скрылся в лесу.
Часом позже в дверь дома колхозного пасечника Свирина неторопливо постучали. Отложив газету и набрасывая на ходу пиджак, Свирин пошел открывать. Звякнул щеколдой, поднял над головой лампу, удивленно спросил:
— К кому?
— К тебе, дядя. От Славки я. Письмо везу… Один?
— Один, один, — пробормотал Свирин, — проходи…
Гость вынул из-за пазухи мятый конверт, протянул Свирину.
— Читай.
Увидя, что Свирин кладет письмо в карман, потребовал:
— Сейчас читай.
Свирин помедлил было, но, покосившись на хмурое лицо незнакомца, вскрыл конверт.
«Здравствуй, отец, — прочел он, — посылаю весточку с добрым человеком. зовут его Колей. Я здоров. Срок еще большой — два года, но, может быть, и раньше приду. Колю приюти, пусть живет сколько ему хочется. Дай мое белье. Остаюсь твой сын Вячеслав».
Свирин положил письмо на стол, потом, передумав, скомкал и бросил в печь.
— Сидели, стало быть, вместе?
— Ты, папаша, не придуривайся. Мы с твоим Славкой по одному делу сели. И на суде ты был. Ну, все не узнаешь?
Свирин отвел глаза.
— Надолго?
— Сам не знаю, — сказал Николай, — поживу пока здесь, в город съезжу. Соседям, если спросят, скажи: «Племяш в отпуск приехал».
…Вот уже вторую неделю живет Николай в доме Свирина. Сначала в чулане расположился, а потом на чердаке. Тут было безопаснее. Ночью выходил гулять. Бродил по лесу, прислушиваясь к ночным шорохам, подолгу сидел на берегу речушки, рассматривая лунную дорожку. Один раз набрел на парочку. Подкрался и, затаив дыхание, слушал.
«Учиться едут… Сопляки, — Николай осторожно сплюнул. — А вот некоторым никогда не придется… Сволочи!» Какой-то внутренний голос сказал ему: «Но ведь ты тоже мог. Мог и не захотел».
Наверное, Николай слишком громко скрипнул зубами, потому что девушка вдруг вскрикнула, а парень спросил дрогнувшим голосом:
— Кто здесь?
Николай повернулся и бросился в лес. Добежал до дома Свирина, перелез через плетень и проворно забрался на чердак. Зажег лампу.
С грязных, засиженных мухами стен глянули на Николая потемневшие вырезки из старинных журналов. Страницы с давно канувшими в прошлое лицемерными объявлениями, рассчитанными на простаков, пожелтевшие страницы, за которыми можно было укрыться от действительности, от страшных мыслей, от всего, что стояло и за спиной, и впереди.
Кряхтя, Николай придвинул тяжелую железную кровать на крышку люка и, закутавшись в одеяло, долго всматривался в расплывающиеся строчки объявлений.
«Фирма Николаев и Сын продает пистолеты всех систем»… «Доктор Груббер безболезненно устраняет природные дефекты носов с помощью аппарата собственной конструкции».
«Здорово… И пистолет купить, и внешность изменить — лафа была нашему брату», — подумал Николай. И, уже засыпая, прошептал:
— Видать, поздно я родился…
На следующий день утром Николай сидел во дворе и, лениво свертывая самокрутку, наблюдал за Свириным. Всклокоченный, с выбившейся из-под брюк рубахой, тот с проклятиями гонялся по огороду за отчаянно визжащим поросенком.
— Помоги, черт, — нешто не видишь! — крикнул Свирин.
— А ты ему ошейник купи и привяжи, тогда не нужно и бегать! — хохотнул Николай.
— Но тогда, простите, свинья не будет отвечать своему назначению, — сказал кто-то за спиной.
Николай выронил самокрутку. Скосив глаза, увидел около себя чьи-то модные остроносые ботинки. Поднял голову. Очки. Темные, зеркальные. Вместо глаз — плетень и слепящая точка солнца. «Неужели все?.. Засекли…» — подумал Николай и вяло сказал:
— Правильно, ошейник тут ни к чему. Тут… наручники больше к месту.
Незнакомец неопределенно улыбнулся.
— Психуете, Лошадь? Не узнали? Я же Мохин, Женька. Привет от Сизаря, Голубцова значит. Он твое письмо получил.
Потом, посмотрев в сторону остолбеневшего Свирина, весело прокричал:
— Вы продолжайте, папаша, продолжайте. Вы свое ловите, мы свое ловить пойдем.
И, довольный каламбуром, стукнул Николая по спине.
— Пошли. Закинем удочки на рыбешку мелкую, обсудим, как поймать крупную.
На берегу реки Мотин достал из спортивной сумки небольшую плоскую коробку и сказал:
— Устрой через своего хозяина. Колхоз-то здешний — миллионер, и клуб у них не хуже дворца. Скидочку, само-собой, сделай с цены. Сизарю — две трети, остальное — себе. Ну, будь здоров, в четверг жду.
Забравшись на свой чердак, Николай достал из-за пазухи пахнувшую лаком коробку и осторожно открыл. Перламутровые кнопки клавишей, серебристая оправа. Флейта… По спине прошел холодок. А если снова… тюрьма? Николай решительно захлопнул крышку. Ну, нет, теперь у него есть опыт. Теперь он будет осторожней, умнее.
* * *
Сергей Иванович Громов этот рабочий день начал как и обычно: открыл сейф, достал несколько дел. Положив их на стол, поудобней уселся в кресло. Предстоял утренний разговор с делами. То тонкие, то угрожающе толстые, мятые и новенькие, в синих обложках они, казалось, однообразные внешне, имели свои физиономии, характеры и даже… голоса. Это, например, с закатавшимися краями, говорило уверенным басом: скоро в суд! Это, с шероховатой поверхностью, нудно тянуло надтреснутым баритоном: экспертиза, ходатайства, запросы… Вон то выводило слащавым тенорком: поспешишь — людей насмешишь! Да, у каждого дела имелись свои лицо и голос, у каждого, кроме этого.
Оно было немым. Номер… Безликие, ни о чем не говорящие цифры. Еще вчера их не было и в помине, но сегодня утром капитан милиции Громов четко вывел их на обложке уголовного дела, и сразу же за ними стали люди. Разные люди. Корыстолюбивые и добрые, идущие по жизни с гордо поднятой головой и трусливо крадущиеся вдоль стен домов по ночам… Разные и по возрасту, и по мыслям.
Но тщетно Громов листал его — дело молчало. Страницы, ровные и гладкие, были совершенно бесстрастны: ни мысли, ни улыбки, ни выражения…
Лет восемь назад, когда Громов впервые переступил порог отделения милиции, одетый в новенькую, с иголочки, форму с лейтенантскими погонами, первое, чему научили