Я не помню точно, что еще говорил доценту. Он даже не пытался меня перебивать. Когда мой запал иссяк, он встал и церемонно откланялся. Именно; как пишут в книгах, откланялся, а не попрощался. И ловко же это у него получилось!
Через несколько минут ко мне вошел Николай Григорьевич с ребятами.
— Ну как там, что так быстро? — набросился я на них.
Борис рассказал. У сберкассы их встречал Тунин, Оказывается, вызов был тренировочный. Претензий у него не было, да и быть не могло. Меньше двух минут — время отличное.
— Ну а с котом что делать будешь? — спросил Николай Григорьевич, неясно — всерьез или с насмешкой.
— Пусть он объявления развешивает, — ответил за меня Борис, — «Прошу вернуть за вознаграждение». Мы — УР, а не кото-розыск. А то привадишь еще — придется каждый день мурок-шариков ловить.
— Не приважу. Я тут ему внушил! Вежливо, — опередил я жест Николая Григорьевича.
— Иди, Борис, да и ты, Мальцев, закругляйся: жена заждалась. А ты, Виктор, помоги мне тут с одним заявлением. У тебя лекций сегодня нет?
Бориса и Мальцева уговаривать не пришлось. Свободный вечер у инспектора — штука редкая.
Мы остались вдвоем. Николай Григорьевич сидел напротив и пристально меня рассматривал. Никакого заявления на его столе не видно. И все его поведение было совсем непривычно. Уж кого-кого, а его я знал. Внештатным три года у него крутился.
Николая Григорьевича в отделе любили. И когда его, как опытного сыщика, на полгода забрали в управление, в бригаду по раскрытию серии квартирных краж в новостройках, в отделе чего-то не хватало. Может быть, бодрящих шуток в моменты крайней усталости. Или одобрительного молчания в ответ на удачную мысль. Хотя его выбирают который год членом партбюро и председателем суда офицерской чести, он в любую шутку, в любой розыгрыш готов включиться. А шутки у него острые.
В прошлом году он так Бориса поддел, что все до сих пор помнят.
Дежурил Борис по отделу.
Звонят: труп в квартире. Наше дело — осмотр: нет ли признаков насильственной смерти. Потом судебно-медицинская экспертиза точно скажет, а мы предварительно. Но ошибаться здесь нельзя — время упустишь. Выехал Борис. Установил: мужчина пожилой, жил один. Хватились на вторые сутки. Борис, как положено, пригласил понятых, сантранспорт вызвал, осмотрел и в протоколе пишет: «Видимых следов насильственной смерти нет… на теле обнаружены трупные пятна; два размером с двадцатикопеечную монету, три — с десяти-, одно — с пятикопеечную».
Это-то он правильно сравнил, так и надо. А в конце возьми и напиши: «Всего 6 пятен на сумму 75 копеек». Браваду показывал. Мол, мне все нипочем!
Как глянул Григорьевич утром в протокол, потом на Борьку: «Эх ты, — говорит, — счетовод кладбищенский. Юмор не всегда ведь к месту. Смерть уважать надо».
Пока я вспоминал все это, Григорьевич меня рассматривал. Я забеспокоился: с чего это?
— Помнишь, ты политинформацию у нас проводил — «Мы — наследники Дзержинского»? Слова Феликса Эдмундовича цитировал, каким чекист должен быть. Не забыл еще?
Я не мог понять, к чему клонит старший. За политинформацию все хвалили. И он сам.
— Помню, конечно… У чекиста должен быть холодный ум, горячее сердце и…
— Стой, стой. Горячее сердце. Это как понимать?
До меня наконец дошло. Дался же ему чертов кот. И, словно услышав мои мысли, Григорьевич начал, как говорит Борис, словесную порку. Я попытался защищаться, сказав, что котов искать не обязан. Ох, лучше бы я промолчал.
— Обязан, не обязан! Если бы вот на столько был должен, уже как миленький искал бы. К тебе человек пришел! Пусть со смехотворной просьбой, но пришел-то за помощью. Значит, верит нам, надеется на нас. Мы — как врачи, к нам идут, когда плохо. А ты… — Он помолчал и закончил: — Найди его и извинись! Все!
С тяжелым сердцем я вышел на улицу. Ноги, как говорят, сами принесли меня на Зеленую. И тут я сообразил, что не сделал даже самого элементарного, с чего начинается любая беседа, — не спросил ни адреса, ни фамилии заявителя. Была только пачка фотографий проклятого кота.
В жилконтору я вошел, не имея никаких планов, совершенно не представляя, с чего начать.
Прием был вечерний, и все три паспортистки, с которыми я был уже знаком, дружно оторвались от бумаг, вопросительно уставились на меня.
Я стоял в нерешительности, рассматривал шкафы с толстенными домовыми книгами.
Найти человека, не зная ни фамилии, ни имени-отчества, дело практически нереальное.
Чем я располагал? Всю жизнь проживает в квартире родителей, химик, года два назад дочка выехала в Сибирь. Имеет кота.
Паспортистки продолжали выжидающе на меня смотреть.
— Дайте мне, пожалуйста, книги по Зеленой.
Одна, за другой книги глыбами легли на стол.
— Эти послевоенные, — объяснила Лидия Григорьевна, старшая паспортистка. — Если вам до сорок первого нужны, они в кладовой.
В моих глазах была бездна отчаяния.
— Молодой человек, мне ваши секреты, поверьте, ни к чему. Только мы здесь люди не случайные. В блокаду куда серьезнее проходимцев выявляли, не то что ваши хулиганы мелкие.
В блокаду! Это уже признак. Это может спасти меня. В те дни каждый человек был на виду. Ленинградцы жили одной дружной семьей.
Я бодро изложил приметы доцента.
— На Чехова, говорите, похож? Нет, в блокаду его здесь не было, он с первых дней в ополчение ушел, а вот супруга его тут оставалась. Мы с ней несколько раз на крыше беседовали, когда налетов ждали. — Разговаривая со мной, Лидия Григорьевна привычно листала книгу. — Вот он, после войны перепрописывался. Думаю, точно он. Поклонов Сергей Павлович, проживает с тысяча девятьсот третьего года в квартире тридцать семь дома двадцать четыре по Зеленой.
Старинная медная табличка плотно разместилась на солидных, не требующих обивки дверях. Белая фарфоровая кнопка звонка, мягко утонув в гнезде, неожиданно вызвала по ту сторону двери вполне современный переливчатый звук модного «гонга».
Я задержал дыхание. Дверь открылась быстро и бесшумно. В тот момент я даже не взглянул на доцента. Мой взгляд как магнитом притянул пакет из махрового полотенца, из которого нагло поглядывал злополучный кот, знакомый мне по фотографиям. Выглядел он, как всякий только что побывавший в бане, — будь то сауна или русская парная, — томно-изнеженно. Я бы, пожалуй, не удивился, если бы из-под простыни появилась лапа с кружкой свежего пива.
Мы все трое молчали.
— Сам явился? — несколько грубовато констатировал я. — Ну ладно, тогда я пошел. Да, вы извините, что принял вас не так. В общем, до свиданья.
Доцент как-то