700 дней капитана Хренова. ч. 2. Оревуар, Париж!.
Глава 1
Франция, без будущего времени
«700 дней капитана Хренова. Хеллоу, Альбион!». Книга вторая.
Морской лётчик, капитан Алексей Хренов, воюет во Франции в жарком мае 1940 года — среди отступающих войск, меняющихся, как перчатки аэродромов, бардака и паники, кальвадоса и неба, которое держит его.
Франция капитулирует, однако Алексей Хренов не относится к числу тех, кто складывает крылья.
За Ла-Маншем его ждёт Битва за Британию — другое небо, та же война.
Если вы, уважаемый читатель, пропустили первые страницы его приключений, то позвольте дать ссылки, откуда у этой истории растут крылья, хвосты и вечный крен на авантюры:
«Лётчик Лёха. Испанский вояж»
https://author.today/work/396119
«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»
https://author.today/work/474676
«700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция!»
https://author.today/work/517081
Там всё началось. А здесь и сейчас — как водится, неожиданно продолжается.
Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.
15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.
На следующий день Поль заглянул в полутьму ангара, ухмыльнулся увидев Лёху и, страшно сводя брови, сунул ему грозно выглядящую официально бумагу. На английском.
— Ага! Вот ты где! На, читай, т-т-трусливая австралийская с-с-собака! — театрально заикаясь, произнёс Лёхин командир.
Англичане писали, что французский «Кертис» позволил сбить их «Бэттлы», трусливо отказавшись от схватки с немцами.
Поль смотрел то на бумагу, то на Лёху и в кое-то время за последние дни улыбнулся.
— Используй в сортире, — посоветовал он. — У англичан для этого отличная бумага.
* * *
Лёха сидел на разборе полётов и по обрывочным фразам и излишне бодрому тону начальства было ясно, что под Седаном случился полный разгром. Только французы потеряли около пятидесяти самолётов, да и англичане не отстали далеко — самолётов тридцать тоже можно было списывать в убытки.
А закончилось всё… проповедью. Да, да! С самой настоящей проповедью!
Для человека, пережившего девяностые со всеми их чудесами, помнившего часы Vacheron Constantin в отражении лакированного стола и особые правила для попов при таможне алкоголя и сигарет, и к тому же искренне считавшего себя убеждённым буддистом, официальный священник — капеллан — в боевой эскадрилье вызывал удивление, сравнимое с артобстрелом.
Во двор ангара вышел армейский священник — худой, аккуратный, с таким лицом, будто он искренне надеялся, что авиация и лётчики иногда всё-таки оказываются ближе к Нему, чем им самим кажется. Он оглядел собравшихся, вздохнул и, сложив руки на животе, прочитал короткую проповедь — о душе, о страхе и о том, что не всякая высота измеряется метрами.
А потом неожиданно перешёл на личности.
— Дети мои, — закончил он проповедь мягко и с выражением, — я страдаю.
Лётчики насторожились. Когда страдает священник, это обычно заканчивается так себе.
— Я, страдаю, — повторил капеллан с выражением лица, кое бывает у человека, вынужденного лицезреть падение нравов, — При виде людей, которым доверено небо Франции.
Командование, аж в чине капитана, что присутствовало в помещении, где обычно обсуждали погоду, топливо, боеготовность самолетов, немецкие успехи, почему опять нет масла, неожиданно поддержало энергичным кивком головы духовную сторону, чем ввело усталых, замызганных и небритых летчиков в состояние крайнего удивления.
— Особенно, при виде низкого морального уровня арендованных нами лётчиков! — палец обличающе уставился в место, где слегка придремал наш герой.
Капеллан сделал паузу, явно ожидая, что лётчики устыдятся и проникнутся. Лётчики проникались слабо и как понуро. Тогда капеллан продолжил, уже с нажимом, словно речь шла не о культуре, а о дисциплине в полетах, продолжил:
— В свободное время, — сказал он, — вы должны развиваться. Интересоваться общественной жизнью. Следить за нравственным климатом нации. Газеты читать хотя бы! Вот ты, читай сын мой!
Палец сместился и упёрся почти в грудь пытающегося вынырнуть из дрёмы австралийского буддиста.
Лёха, сидевший с таким видом, будто нравственный климат был где-то далеко и дул явно в другую от него сторону, послушно взял газету. Из уважения и потому что она лежала ближе всего к нему.
Он развернул её, прокашлялся и, вставая, начал читать вслух, с чувством, с паузами, как на утреннике.
— Как сохранить нервы в военное время, — продекларировал он. — Ни в коем случае нельзя переутомляться… следует избегать разговоров о войне… необходимо ложиться спать пораньше и не читать возбуждающих историй…
Коллектив затаил дыхание. Наш герой перевёл дыхание, перелистнул страницу и оживился.
— Однако! — продолжил он жизнерадостно, — рекомендуется выпивать рюмку хорошего кальвадоса перед сном!
Капитан Монрэс, командир эскадрильи «Ла Файет», вслед за капелланом, открыл рот, закрыл рот, снова его открыл, пытаясь произнести что-то воспитательное, но не сумел.
Слово «кальвадос», произнесённое вслух и громко, подействовало на собрание разрушительнее разрыва артиллерийского снаряда крупного калибра. Философия мгновенно перестала быть абстрактной, культурное развитие — теоретическим, а собрание — перешло от состояния разбора полётов после тяжёлого дня и инструктажа перед вылетом завтра к планированию культурного мероприятия с элементами гастрономии и неизбежными последствиями.
— А я говорил! Я говорил! Не читайте французских газет до обеда! — Лёха процитировал незабвенного профессора Преображенского.
Он вывалился в коридор с выражением лица, которое бывает у человека, только что чрезмерно приобщившегося к культуре, можно сказать слегка насильно. Там же, у окна, он налетел на Поля с Роже, которые явно переживали происходящее легче и поверхностнее.
Лёха даже не стал входить в предисловия. Он вдохнул, как перед тостом, и бодро заявил:
— Ну что⁈ Выполним пожелания духовенства и приобщимся к культуре! Кальвадо́с⁈
Поль вздрогнул, как человек, которому наступили на национальное достоинство. Роже тихо застонал и закатил глаза к потолку.
— Нет, Кокс, — сказал Поль с обречённой строгостью. — Не стать тебе французом.
— Это ещё почему⁈ Я правда не особо-то и страдаю, если что, но всё же… — удивился Лёха.
— Потому что это не «кальвадо́с», — терпеливо пояснил Роже, словно объяснял ребёнку устройство мира. — Каль-ва-до. Просто каль-ва-до́.
— Без всего? — уточнил Лёха.
— Без всего, — подтвердил Поль. — Ни ударений, ни пафоса. Ты его просто пьёшь и наслаждаешься, его не нужно побеждать!
Лёха задумался, потом махнул рукой.
— Ладно. Мы, австралийцы, люди простые, но компанейские и выпить не дураки! Наливайте ваш каль-ва-до со всем или даже без всего.