Станислав Миков
Проект «Сфера-80»: с 8 марта (рассказ)
Глава 1
Серый, почти осязаемый свет мартовского дня неохотно просачивался сквозь двойные рамы лаборатории КБ-3. Весна понемногу брала своё, оставляя лишь мутные извилистые дорожки от талого снега, сползавшего по карнизам тяжёлыми мокрыми каплями. Ветер за окном гудел тягуче и монотонно, словно пытаясь окончательно усыпить этот слякотный, укороченный предпраздничный день седьмого марта.
На подоконнике остывал паяльник. Воздух в лаборатории казался плотным, настоянным на запахах, которые за эти месяцы стали для всех второй кожей: горьковатая смола пережжённой канифоли, въедливая сухая пыль старых ватманов и резкий медицинский дух спирта. И над всем этим висела тяжёлая, липкая, накопившаяся за зиму усталость.
Звук в комнате стоял только один: мерзкий, ритмичный скрип жёсткого ластика по кальке.
Люба Ветрова сидела, низко склонившись над кульманом. Её очки в роговой оправе съехали на самый кончик носа, но она этого не замечала. Пальцы правой руки, испачканные серым графитом, с размеренным остервенением втирали резинку в полупрозрачный лист. Там, где ещё утром ровными, логичными линиями шли дорожки к трём микросхемам, теперь расплывалось мутное, шероховатое пятно стёртой туши и карандаша. Люба смахнула резиновые катышки тыльной стороной ладони, и шумно, прерывисто выдохнула.
Алексей сидел рядом. Он откинулся на скрипнувшую спинку расшатанного стула, вытянув длинные ноги. Перед ним на столе лежал документ, придавленный тяжёлым трансформатором, чтобы не скручивались края. На плотной министерской бумаге выделялись ровные строчки машинописного текста: «…в целях снижения себестоимости серийного производства… исключить… упразднить…». И сбоку — размашистая красная виза руководства. Смета. Приговор.
Он не смотрел на бумагу. Его взгляд блуждал по крошечным медным пятачкам на макетной плате, лежащей рядом с текстолитовой стружкой.
— Если мы пустим эту шину здесь, — голос Алексея прозвучал хрипло и глухо, словно он не говорил, а перекатывал в горле сухой песок, — она ляжет вплотную к питанию. Придётся делать обводку по всему контуру.
— Я не могу сделать обводку, Лёша, — Люба бросила ластик на стол. Тот перекатился через карандаш и глухо шлёпнулся на линолеум. Она не стала его поднимать. — У меня физически нет места. Они срезали семь корпусов. Семь! Эта плата теперь похожа на решето. А вот тут, — она ткнула тупым концом карандаша в правый нижний угол кальки, продавив бумагу, — зияет дыра. Там, где был наш системный разъём.
У окна коротко, сухо щёлкнула зажигалка. Евгений Громов глубоко затянулся, выдыхая струю сизого дыма в узкую щель приоткрытой форточки. Дым медленно завился слоистым облаком, неохотно вытягиваясь на улицу.
— А вы знаете, сколько тактов я теряю на программной реализации того, что вы сейчас стираете резинкой? — произнёс Евгений, не оборачиваясь. Его профиль на фоне серого неба казался заострившимся, тёмные круги под глазами залегли глубокими тенями. — Сто двадцать микросекунд на каждый цикл. Моя программа теперь похожа на инвалида с костылями. Она еле тащится. Мне её пристрелить из жалости хочется.
— Скажи спасибо, что он вообще идёт, Женя, — ровно отозвался Алексей, массируя переносицу большим и указательным пальцами. Глаза резало от недосыпа. — Если мы не спрячем выводы порта расширения под маску контрольных точек, их отрежут тоже. И тогда мы выпустим запаянный гроб, к которому никто никогда ничего не подключит. Это будет просто калькулятор-переросток. Никаких возможностей расширения для радиолюбителей и пытливой молодёжи.
Олег Тимофеев, сидевший у осциллографа С1–65 рядом с Наташей Роговой, оторвался от экрана и раздражённо бросил щуп на стол.
— Если вы вырежете буферные элементы из видеоканала, — сказал он, глядя на Алексея потемневшими глазами, — мы получим ту же «манную кашу» на экране. Сигнал поплывёт от любой наводки. Мы с Наташей не для того над оптической развязкой колдовали, чтобы Орёл теперь пустил это под нож экономии!
Наташа мягко положила руку на плечо Олега, успокаивая его, но сама посмотрела на Алексея не менее твёрдо. Её тонкие пальцы были чуть испачканы пылью и цапонлаком, а во взгляде читалась та самая усталая непреклонность, что держала их команду на плаву весь этот год.
— Олег прав, Алексей Николаевич. Схема держится на балансе. Начнёте кроить — всё посыплется.
За соседним столом, окружённый аккуратными стопками чертежей, тяжело вздохнул Сергей Липатов. Он выглядел таким же измотанным, как и все остальные, но его врождённый педантизм не сдавал позиций. Безупречно завязанный галстук, пиджак без единой морщинки — Сергей Дмитриевич сидел прямо, хотя его веки предательски смыкались. Въевшаяся привычка к совершенству заставляла его болезненно морщиться при каждом слове «упростить».
Люба сняла очки и сжала их в ладони так, что костяшки побелели.
— Я не буду это перерисовывать сегодня, — тихо сказала она, и в тишине лаборатории её голос прозвучал как натянутая струна. — Сил больше нет. Вычёркивать то, что мы выверяли ночами, только потому, что у кого-то в Главке не сходится квартальный план в рублях…
В этот момент дверь в лабораторию скрипнула. Это был не привычный грохот от плеча Валеры и не испуганный шорох от практикантов. Дверь открылась плавно, почти торжественно.
Вместе со сквозняком в прокуренный, спёртый воздух комнаты ворвался запах свежего мартовского холода, мокрого снега и едва уловимый, дразнящий аромат весенних духов.
На пороге стояла Анна Смирнова. Светлое пальто нараспашку, на шее — яркий голубой шёлковый шарф, с которого на линолеум падали и тут же таяли редкие снежинки. В одной руке Анна держала перевязанную грубым бумажным шпагатом огромную картонную коробку с выцветшей печатью кулинарии. Другой рукой она крепко держала за локоть девочку лет четырнадцати. Девочка, одетая в школьное платье и чёрный фартук, переминалась с ноги на ногу, косясь на массивные шкафы с аппаратурой так, словно они могли заговорить с ней железными голосами прямо от входа.
— С наступающим, товарищи волшебники! И волшебницы! — бодро начала Анна, шагнув в комнату и принося с собой шум улицы. — В редакции решили, что без огромного торта в этот прекрасный день вы окончательно покроетесь пылью.
Евгений поперхнулся дымом. Олег инстинктивно прикрыл ветошью переполненную пепельницу. Липатов встрепенулся, моргнул и торопливо поправил и без того идеальный галстук.
Алексей медленно опустил руки на стол. До него вдруг с пугающей ясностью дошло: завтра Восьмое марта. Укороченный день. Они так глубоко закопались в переделку схем, в войну за каждый миллиметр текстолита, что начисто выпали из календаря. Он посмотрел на Любу, стирающую пот и графит со лба, перевёл взгляд на Наташу, чьи глаза покраснели от долгой работы с осциллографом, и почувствовал острый укол стыда.