Татьяна Бэк
Истинная роза северных варваров
Глава 1
— Слушай, а девчонка ещё жива? — раздался откуда-то сверху незнакомый грубый мужской голос.
— Да кто её знает! То хоть стонала, а сейчас вообще молчит. Кажись, не дышит! Наверное, совсем замёрзла. Платье на неё красивое надели, а чего одёжки тёплой не дали? А, может, и украли одёжу в дороге. Её же из самой столицы везут. Другие сопровождающие не такие добрые были, как мы… — ответил невидимый собеседник.
Мне захотелось посмотреть, что за разговорчивые мужчины меня окружают, и о какой девушке идёт речь, но глаза не открывались.
Что происходит? Паника стеганула леденящей волной. Казалось, что тело отказывается мне повиноваться, став чужим. Я попробовала закричать, сказать, что мне нужна помощь, но с губ сорвался едва слышный стон.
— О, смотри, вроде жива. А то я уже испугался, что придётся варварам труп вручать в качестве дани.
— А ты думаешь, им не всё равно? Вряд ли бедняжка долго протянет у них в плену. Жалко девчонку, красивая.
— Ну раз жалко, иди вместо неё. Пусть с тобой северяне развлекаются.
Незнакомцы грубо и хрипло захохотали, а вот мне хочется плакать. Где я нахожусь? Что происходит? В памяти будто провал. Последнее, что помню — как всей деревней отправились в лес на поиски заблудившейся внучки Семёныча, а потом… темнота.
Невероятным усилием всё же заставила веки подняться и с трудом сфокусировала взгляд. Судя по всему, я всё так же была в лесу: вокруг тихо поскрипывали высокие сосны, слышались птичьи голоса, а с неба сыпал пушистый ласковый снег.
Только вот, что-то было не так, но никак не могла понять, что именно.
— Кто вы? — произнесло я чуть слышно, едва справляясь с непослушными губами.
В этот момент мне очень захотелось закричать от ужаса, так как тихий мелодичный юный голос не мог принадлежать мне. Страх и выплеск адреналина словно активизировали последние силы, и резко попыталась подняться с повозки, на которой меня везли. Теперь, по крайней мере, я получила возможность осмотреться.
Меня и впрямь тащили на какой-то старой скрипучей телеге, запряжённой весьма норовистой и недешёвой лошадью неизвестной мне породы. А рядом с повозкой брели незнакомые мужики крайне бандитской внешности в меховых плащах.
Но даже эти суровые бугаи пугали меня не как тот факт, что руки с элегантными узкими кистями и длинными пальцами, которые поднесла к лицу, принадлежали не мне.
Глава 2
Воздух вокруг словно мерцал и вибрировал, а всё тело было тяжёлым и непослушным, будто набитым ватой. Руки дрожали, но я не отрывала от них взгляда. Эти пальцы — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями, которых точно не могло быть у меня.
На мизинце левой кисти тускло поблёскивало серебряное колечко с нарядным, ярким синим камешком. Мои руки, руки Розы Капитоновны, были другими: крепкими, с короткими пальцами, вечно в царапинах от сена, тёплыми и живыми. А эти… эти были как у фарфоровой куклы.
Я потянула одну из этих незнакомых рук к лицу, к волосам. Пальцы наткнулись на что-то густое, тяжёлое и холодное — косу. Толстую, словно канат. Мои собственные волосы, заправленные под рабочий платок, были редковаты, с проседью. А здесь… я запуталась в этой косе, потянула, и на ладонь высыпалось несколько волос — похожих по оттенку на первый духмяный мёд. Я всегда лишь мечтала о таком цвете.
— О, глянь-ка, очнулась наша подарочек, — усмехнулся один из конвоиров, бородатый детина с лицом, покрытым шрамами, словно старый дуб корой. — Уж думали, до пункта назначения доедем с тишиной.
— А лучше бы и доехали, — проворчал второй, помоложе, но не менее угрюмый. — Живая — больше мороки.
Их слова долетали до меня сквозь густой туман в голове. «Подарочек». «Варварам». «Дань». От этих слов пахнуло ледяным ветром с севера, — незнакомым и беспощадным. Но ужас был уже не острым, как укол, а тупым, всепроникающим, как этот холод, пробивающий сквозь тонкое розовое платье с вышитыми серебряными нитями узорами. Мой наряд был невероятно красивым и абсолютно бесполезным. В нём даже на молокоприёмный пункт в октябре выходить было бы самоубийством.
«Внучка Семёныча… лес… темнота…», — крутилось в мозгу обрывками. А потом — провал. И этот новый мир, новый лес, новое тело.
Я медленно, с невероятным усилием, перевела взгляд со своих рук на ноги. На грациозных ступнях красовались не грубые сапоги, а тонкие кожаные туфельки, уже промокшие насквозь, с какими-то нелепыми, но нарядными жемчужинами на носках. Безумие.
— Эй, красавица, — окликнул меня бородач, подходя ближе к повозке. Его дыхание клубилось в морозном воздухе. — Не ори, не дёргайся. Доедем до лагеря северян, сдадим тебя с рук на руки и — свободны. А ты там как-нибудь… устраивайся. Может, их вожакам понравишься. Сожалеть не будешь.
Незнакомец говорил это беззлобно, даже с какой-то грубой жалостью, как беседуют о скотине, которую ведут на убой. И в этой обыденности было самое страшное.
Молодой конвоир что-то проворчал про то, что пора бы и привал делать, и кобыла устала. Бородач кивнул, и повозка со скрипом остановилась на небольшой поляне.
Мужчины занялись лошадью, развели жаркий игривый костёр, достали из мешков какую-то жёсткую лепёшку и стали жевать. Меня сопровождающие не привязывали. Видимо, считали, что далеко не убегу. И они были правы. Я попыталась пошевелить ногами, чтобы сползти с повозки, но конечности почти не слушались, онемев от холода.
Я сидела, уставившись на языки пламени, и внутри медленно, будто тяжёлый маслозаготовительный сепаратор, начинала работать мысль. Паника — это роскошь. Паника — это когда у тебя тёплый дом, корова Зорька, которую надо доить в шесть утра, и бригадир, который вечно ворчит. Паника — это когда ты себя боишься потерять. А когда тебя уже нет… Остаётся только инстинкт. Инстинкт выживания. Который у Розы Капитоновны, то есть меня, был отточен за сорок с лишним лет не самой простой жизни.
Я глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие… Хорошо: значит, по крайней мере, дышу.
— Эй, — произнесла я, и мой новый, чуждый голос прозвучал хрипло, но уже твёрдо. Оба конвоира обернулись. — Пить.
Молодой ухмыльнулся, но бородач, помедлив, протянул мне свою флягу. Я взяла её незнакомыми тонкими пальцами, сделала глоток. Водка, — грубая, обжигающая. Я закашлялась, но тёплая волна поползла от горла к животу, отогревая изнутри. В деревне мы и хуже лечились. Самогон с перцем и мёдом, а