Кейт Ашер
Корона Олимпа
Карты
ЧАСТЬ 1
ПРОРОЧЕСТВА И ПРОВОКАЦИИ
«Боги сплетают судьбу, подобно нити, и лишь тот, кто выдержит натяжение пряжи, сможет сам направить свой жребий». — ГЕСИОД, «ТЕОГОНИЯ»
ГЛАВА 1
Нисса
Блядь.
Зевс был мертв. И он пялился прямо на меня.
Я стояла на берегу Стикса. Носки поношенных сапог замерли в паре дюймов от маслянистой черной воды. Несмотря на шок от вида приближающегося владыки Олимпа, я не шевелилась, застыла, словно сама смерть. Иронично.
Здесь, у реки, воздух казался гуще. Туманный, холодный и более тяжелый, чем где-либо еще в Подземном мире. Безветренная, удушливая тишина, будто воздух впитал в себя отчаяние каждой души, переправившейся здесь за тысячелетия: хоть на лодке, хоть в мутных глубинах.
Я торжественно кивнула Перевозчику. Он замер на носу своего челна, окутанный лохмотьями тьмы. Его шест едва двигался, но бог без усилий направлял груженую лодку к обсидиановой платформе на Острове Суда, где ждала я.
Река текла беззвучно. Ее медленные воды идеально отражали звезды, словно те тоже умерли и навсегда оказались заперты в пучине. Лодка подплывала всё ближе. Ледяной туман плясал вокруг змеевидного носа; судно несло призрачную форму Зевса навстречу его вечному приговору.
При жизни Царь Богов был настоящим зверем: двухметровый гигант, мощно сложенный, окруженный золотым сиянием, похожим на чертов нимб. Он во всем соответствовал легендам, которые слагали о нем смертные. К несчастью, эти истории раздули его эго до небес, убедив, что он непогрешим и стоит выше всяких последствий.
Очевидно, это было не так.
В смерти Зевс выглядел иначе. На его теле виднелись раны, ставшие причиной внезапной гибели, а некогда белую льняную тунику теперь марало золотое пятно.
Мне стало любопытно, как Мойры позволили ему превратиться в это мерцающее эфирное нечто и у какого олимпийца хватило наглости прикончить единственного правителя, которого когда-либо знал Олимп.
Кем бы они ни были, они не действовали под влиянием импульса. Они целенаправленно добивались дестабилизации верхнего мира, всех миров. Они нашли способ совершить невозможное. И тем самым, сами того не ведая, преподнесли мне Зевса на серебряном блюде.
Мне, дочери Аида. Царя Подземного мира и Повелителя Смерти.
Будь я другой женщиной, с менее призрачным прошлым, возможно, я бы почувствовала хоть каплю скорби, глядя на эту сцену. Возможно, я бы увидела в павшем короле трагедию.
Но я не такая. Нити судьбы сплели из меня нечто иное. Нечто гораздо более опасное.
Призрачная фигура Зевса мерцала, и я поняла, что всё еще не свожу с него глаз. От его пристального взгляда перехватило дыхание. Его глаза — чистое серебро, упрямо сияющее даже в смерти, не отрывались от моих.
Но я не струшу. Он меня не пугает. Это ему стоит бояться.
Единственное, что я себе позволила — это расправить плечи и вскинуть темную бровь, вызывая его на ответную вспышку.
Могучий Зевс превратился в обычную тень: тусклый, дымчатый призрак души. Всё, что осталось от него после смерти. Ирония едва не заставила мою холодную маску треснуть.
Губа дернулась, едва сдерживаемая усмешка грозила вырваться наружу, но смех застрял в горле, стоило мне вспомнить, кем был Зевс. И что именно он отнял у меня, убив мою мать.
В день моего рождения, чуть больше тридцати лет назад, Королева Подземного мира умерла. Персефона, богиня весны и возрождения, лишилась жизни от рук этого высокомерного ублюдка. Она была любовью всей бессмертной жизни моего отца. Она была светом, в котором мы с ним так отчаянно нуждались, чтобы ориентироваться в этом царстве вечной тьмы и тлена.
Зевс украл её у нас двоих.
Лодка Харона наконец ткнулась в платформу, и он поднял руку в знак приветствия. Одинокая тень сошла на берег, медленно плывя к своей участи. К одной из трех внушительных арок у меня за спиной. Я перевела взгляд на Перевозчика. На губах, выкрашенных в алый, невольно, но вполне заслуженно заиграла злая ухмылка.
— Интересный у тебя сегодня груз, Хар, — съязвила я.
Харон откинул капюшон, открыв на удивление мальчишеское лицо с копной непослушных светло-русых волос. Он наклонил голову и ухмыльнулся, на левой щеке появилась ямочка. Для того, кто вечно окружен смертью, Харон был раздражающе жизнерадостным. Мой личный лучик солнца в вечном мраке.
Мы были двумя самыми молодыми богами во всех мирах. За последнее столетие родилось всего трое, и только мы двое выросли в Подземном царстве. Харону было три года, когда появилась я; его мать была близкой подругой моей. Мы росли неразлучно, вместе проказничали и стали семьей. Он даже занял собственные покои во дворце.
— Не самый типичный пассажир, — отозвался он, поглядывая на Зевса с весельем в серо-голубых глазах. — Но признаю, это привносит определенный... колорит в мою рутинную смену.
— Рада за тебя. Рада, что Мойры решили хоть немного тебя развлечь, — сухо ответила я.
Я перевела взгляд на объект нашего веселья, стараясь не показать Зевсу беспокойство, копошащееся в животе.
У каждого бога свое предназначение. Мое — судить души. Согласно иерархии, я занимаюсь только самыми одиозными или спорными случаями, оставляя остальных младшим богам.
Сегодня я смотрела на Зевса и видела его душу в самом первозданном виде. Я взвесила её, измерила и нашла ничтожной. Я уже знала, какую вечность обретет павший царь. И я собиралась выбесить целую кучу богов, огласив это решение.
— Ты не достоин милосердия, Зевс, — провозгласила я, прищурив изумрудные глаза. — И у меня нет ни желания, ни возможности тебе его оказать.
Его лицо стало плотнее и побледнело — призрачная версия того, как живые багровеют от ярости.
Развернувшись на каблуках, я встала к нему спиной. В моем положении судьи, присяжных и палача это было максимально близко к тому, чтобы показать ему средний палец. Я медленно пошла к первой обсидиановой арке, зная, что каждый мой шаг — издевка, и Зевс хищно следит за каждым движением.
Я обожала эти врата. Они были, бесспорно, самыми красивыми — увитые ползучими лозами и лиловой глицинией, свисающей крошечными водопадами.
Там, за этой аркой, в Элизиуме, теперь покоилась моя мать. В раю, предназначенном только для самых достойных и добродетельных душ. В месте безмерной красоты и вечного покоя.
И как бы отчаянно я ни