«Ну. По крайней мере, работает.»
Он засмеялся. Тихо. Нервно. Один, в лесу, рядом с воронкой, которую он только что создал слиянием двух стихий.
«Мысленная заметка: тренировать подальше от деревни. Сильно подальше.»
Быт.
Год без Грэма — и жизнь не останавливалась. Мир не ставил на паузу, пока он тренировался.
Отец постарел. Заметно, резко — как будто возраст копился годами и обрушился разом. Спина — согнулась. Руки — ослабли. Он больше не мог рубить дрова по полдня, как раньше. Садился на крыльцо, тяжело дышал, смотрел на поле пустыми глазами.
Мать — держалась. Как всегда. Как скала. Но в волосах — серебро. В глазах — усталость, которая не проходила после сна. Она работала за двоих — за себя и за мужа. Ткала. Готовила. Стирала. Полола огород. Доила коз. Не жаловалась.
Никогда.
Кайл стал главным кормильцем. Двадцать два года — широкоплечий, молчаливый, надёжный. Его дочке — два года, рыжая, крикливая, похожая на Дорна. Альма — снова беременна.
Эран помогал. Тайно. Как всегда.
Стены дома — укреплены Эфиром Земли. Древесина — уплотнена, пропитана.
Дом перестал промерзать зимой — впервые за всю свою историю. Тэрн ходил вокруг, трогал стены, хмурился. «Хорошее дерево» — сказал наконец. Эран кивнул.
Корова заболела осенью. Мара в отчаянии — корова давала половину молока в семье. Эран пришёл в хлев ночью. Положил руки на бок коровы. Целительский поток — мягкий, тёплый, долгий. Два часа. Корова мычала, потом — затихла.
Утром — была здорова. Мара обняла корову и расплакалась.
Урожай — снова лучший в деревне. Капуста — гигантская. Репа — сладкая.
Картошка — крупная, чистая, без гнили. Соседи завидовали. Тэрн пожимал плечами: «Хорошая земля.» Эран кивнул.
Вечер. Зеркало.
Не зеркало — медный диск, полированный до блеска. Мать использовала его, чтобы проверять причёску перед храмом. Эран — чтобы увидеть себя.
Двенадцатилетний мальчик. Худощавый, но не худой — мускулистый, жилистый, с прямой спиной. Тёмные волосы — длинные, до плеч, мать давно махнула рукой.
Серые глаза — большие, внимательные, взрослые. Лицо — обычное.
Крестьянское. Никаких особых примет. Никакой красоты. Никакого знака, который кричал бы: «Здесь — самый сильный маг поколения.»
Обычный мальчик. Ничего особенного. Именно так и нужно.
Он смотрел в своё отражение и задавал вопрос, который откладывал два года.
«Кем я хочу быть?»
Не крестьянином. Нет. Не после всего, что он узнал, что освоил, что понял. Жизнь на поле — для Кайла. Честная, достойная, но — не его.
Не солдатом. Это — для Дорна. Меч и строй. Подчинение приказам. Чужая война за чужие интересы.
Не инструментом Ордена. Никогда. Ни за что. Слова Грэма — выжжены в памяти:
«Они сделают всё, чтобы заполучить тебя. И используют.»
«Я хочу быть свободным магом. Таким, который сам решает — как жить. Как использовать свою силу. Кому помогать. С кем сражаться.»
Но мир не позволял таким существовать. Орден контролировал магию. Короли контролировали людей. Церковь контролировала веру. Для свободного мага — нет места. Нигде.
Значит — нужно создать место. Или — стать настолько сильным, чтобы место создало себя вокруг него.
Он опустил медный диск. Посмотрел в окно. Закат. Оранжевый. Привычный.
«Мне двенадцать. У меня есть время. У меня есть знания. У меня есть сила, которая растёт каждый день.»
Пауза.
«И у меня есть обещание. Данное камню на поляне.»
Он положил диск на полку. Вышел. Пошёл в лес — тренироваться.
Как каждый день.
Глава 13: Волки у порога
Зима. Первый снег — ранний, злой, колючий.
Тальма готовилась к холодам — как готовилась каждый год: дрова, запасы, починка крыш, утепление хлевов. Рутина. Привычка. Ритуал.
Но в этом году — рутина была другой. Натянутой. Как тетива.
Вести с севера приходили всё чаще — и всё хуже.
Пограничная стража отступила за линию реки Корн — последний естественный рубеж перед центральными землями Вальтрена. Варвары — заняли всё, что было севернее. Десятки деревень — сожжены. Тысячи людей — убиты или бежали.
Кровавые маги — сеяли ужас: их чёрный огонь не гасился водой, не тушился землёй. Он горел, пока не сжирал всё, что мог.
Барон Крэст — прислал гонца. Официальное послание: «Жителям деревень северного предела надлежит сохранять спокойствие. Барон принимает меры.
Подкрепление направлено к реке Корн.»
Борм прочитал послание на площади. Деревня слушала.
— Какие меры? — спросил кузнец. Здоровый мужик с руками, как у медведя. — Он прислал солдат?
— Двадцать, — сказал Борм. — Двадцать солдат — на всю линию.
Кузнец сплюнул. Выругался. Ушёл в кузницу. Загрохотал молотом — громче обычного.
Беженцы шли через Тальму непрерывно.
Уже не семьями — толпами. Десятки людей в день. С телегами, без телег, с детьми на руках, с ранеными на плечах. Грязные. Замёрзшие. Голодные. С глазами, в которых не было ничего, кроме одного: бежать.
Деревня не могла их кормить. Борм установил правило: одна ночь, миска каши, дальше — на юг. Жестоко. Необходимо. Собственные запасы — не бесконечны.
Эран помогал — как мог. Ночами — выходил к общему котлу, где варили похлёбку для беженцев, и незаметно очищал воду. Подходил к раненым — тем, кто спал, — и накладывал руки. Целительский поток — мягкий, незаметный.
Мелкие раны — затягивались. Ожоги — бледнели. Лихорадка — отступала. Утром беженцы просыпались — и чувствовали себя лучше. Не понимали, почему.
Списывали на сон, на тепло, на Лиэнну.
Однажды — женщина с ребёнком. Девочка — лет трёх. Горячая. Красная. Хрипит.
Мать — в отчаянии: «Она горит третий день. Лекарь в Крестовой — мёртв.
Помогите. Кто-нибудь.»
Хэлла дала травяной отвар. Мара — мокрые тряпки на лоб. Но все видели: девочка умирала. Жар не спадал. Дыхание — слабело.
Ночь. Все уснули. Эран — пришёл. Тихо. Как тень. Сел рядом с ребёнком.
Положил руки на грудь — маленькую, горячую, вздымающуюся рывками.
Целительский поток. Не мягкий — сильный. Он влил столько Эфира, сколько мог — продавливая жар, подавляя инфекцию, заставляя тело бороться. Десять минут.
Двадцать. Полчаса.
Температура — упала. Дыхание — выровнялось. Девочка — всхлипнула во сне и повернулась на бок.
Эран — встал. Пошатнулся. Резервуар — наполовину пуст. Голова — кружится.
Ушёл. Мать ребёнка — спала рядом, не проснулась.
Утром — девочка сидела и просила есть. Мать рыдала, обнимая её. Хэлла стояла рядом и смотрела — молча, с выражением, которое Эран не мог