Глава 6. О любви и неприязни
В комнатке щедрой рекой разлилось молчание. Гость, что до того момента впитывал каждое слово вдруг задумался и рассеянно отвернулся. Хозяин же, не зная, продолжать ли рассказ, просто отпил из своей кружки и отставил ее на край стола.
— Ты просил, я рассказал, — с толикой вины наконец изрёк хозяин. — Ты прости, коль я не сделался для тебя героем.
— Нет, — встряхнулся от раздумий гость, — я не об этом. Я думаю, как много бед сотворил уход иллоев из мира людей.
— Это ты верно заметил, — согласился хозяин, — не оставь они свой пост, не открылись бы разломы повсюду. Кто знает, может, и история пошла бы по-другому. Да и мы б с тобой не встретились. Сдох бы я на виселице или под топором палаческим, да и всё.
— Отчего ты сулишь себе такой конец? — усмехнулся гость, осторожно отодвигая свою кружку. Холёные пальцы пробежались по столу, впитывая, прощупывая тугие, как вены, годовые кольца на полированной столешнице.
— Так каждый из нас знал, что не умереть ему от старости, поверь, — невесело улыбнулся хозяин. — Такова уж была наша доля. Я не жалуюсь. Что случилось, то случилось. Ательд рождался в пролитой крови, и если не достанет в нём твёрдости, то уходил он от рук своих же. А уж если задача поставлена, то тут хоть как, но должно выполнить.
— Но это же глупо, — гость поднял светлые зелёные глаза на своего собеседника. — Разве сохранить жизнь и использовать ее после в другом деле не стало бы для твоего правителя мудростью?
— Ты не понимаешь, — хозяин подался вперёд, чтобы говорить ещё тише, — кто-то всегда будет жертвой. Чтобы стать уроком для прочих.
— Нет, я не понимаю, — согласился гость.
— Так, не бери в голову. Я смотрю, что сильно расстроил тебя, благородный асатр дома Лир. Позволь, потешу небольшой историей забавной. Приключилась она сильно ранее демонского пробуждения. Аккурат через пару лет, как я прибыл в Морхееву Длань.
*****
Нехорошо смеяться над девичьей грёзой. Но девы юные желают сказок во все времена. Особенно, если объект их обожания молчалив и недоступен. То добавляет ему шарма и таинственности в наивных девичьих глазах.
Говорил я тебе, что старшая дочь Морхеева госпожа Авелия уж очень ко мне была расположена. Коли маменька её изволила излить на меня свою злость: накричать иль в сердцах ударить, а бывало и так, то благородная дева спешила ко мне со словами утешения, а иногда и небольшими подарками, кои отдавала мне в руки краснея пуще ветреного заката.
Я, само собой, за подарки благодарил поклоном до земли, как положено смиренному рабу, и возвращал обратно со словами, что папенька её даёт мне больше, чем я мог мечтать. А она, краснея ещё больше, убегала прочь.
То, конечно, не укрылось от остальных работников, и кое-кто начал надо мной подшучивать. А шутки, сам понимаешь, иной раз бывают опасными, особенно, коль достанут ненужных ушей. Так и здесь.
Шутка дошла до господского дома. А там обитался выписанный из самой Гордарии чародей. Имя его было Греф, фамилию родовую не знаю, но звали его все Огневик. То не Вихря с его курсами, этот гордарскую академию окончил и пыжил из себя настоящего чародея, хотя даже Морхей говорил, что таланту в нём чуть. Бабка знахарка, Сегунда, дочь Оривеева, и то могла его пальцем перешебить своей ворожбой. А она, промеж прочего, академий не кончала. Ну, да ладно.
Прознал Греф, что госпожа Авелия за мной увивается. А он, как узнал я после, желал её признания и благосклонности. Только вот у девы интерес был свой, на него она и смотреть не хотела. Да, на что там смотреть, худ, как палка, тяжелее книги ничего не поднимал, разве клеймо гордарское на робе, да и то выцвело. Но кто их, дев знает, может, чем хуже, тем им милее? Раз мой облезлый вид ей показался. И сильно ему то не нравилось, но подойти ко мне он не решался. Только и вижу, как стоит за углом да смотрит, как я дрова колю или навоз выгребаю.
А девы меж тем какую-то придумку затеяли. Я про госпожу Авелию, да подружку ее Савену, местного кузнеца Несилы дочь. Поначалу шептались в углу, а потом госпожа Авелия возьми да и подойди с расспросами. Кто я, да откуда, да не желаю ли весть домой послать. А уж если я не грамотный, то она, мол за меня напишет и даже отправит послание. И что папенька наверняка меня отпустит, коль родня за меня вступится. И все такое.
*****
— Что ж, порыв благородный, — улыбнулся гость. — Отчего ты не считаешь это благом?
— Пустые выдумки. Это я уж потом узнал, что они там у себя в гаданиях увидали чьё-то там «прошлое». Про неволю, благородного рыцаря, разбитое сердце и прочая. Напридумали себе. И теперь в их глазах воск свечной на полную луну повысил меня от вонючего раба до благородного рыцаря, бежавшего от папенькиного гнева. То, что «рыцарь» худ без меры и с клеймом на шее, их не смущало. Хотя харчи и работа на вольном воздухе вернули мне часть от былой силы, — хозяин рассмеялся тихо, стараясь не тревожить спящих. — Было б кому рассказать тогда, вместе б посмеялись.
— Что ж смеяться, девичьи грёзы, — улыбнулся гость. — Мара тоже говорит иногда, что желает стать царевной.
— Уж под твоим крылом живёт, чем не царевна, — проворчал хозяин, но больше для порядка. И продолжил…
*****
С этими словами ждали от меня девицы признания и письма неведомым мне родичам. Госпожа Авелия даже лист невзначай уронила на моём пути из своей книги вырванный, чтоб вписал я туда свою просьбу и указания. А уж они надеялись передать родным, коль узнают, где они обитают. И никак, понимаешь, не отстанут они от меня. Им уж и Морхей пригрозил, а госпожа Авелия продолжала вздыхать, только тайно. И так же тайно, невзначай интересовалась, нет ли желания отправить письмо. А если я неграмотный, то она своею рукой всё сделает, только сказать надобно.
Я, признаться, притомился от вздохов да взглядов, но грубость сказать само собой не мог. Возьми, да и напиши на листке иллийские буквицы. Что знал. По порядку от самой