Парень приложил карточку. Замок щёлкнул. Дверь открылась.
И я замер на пороге.
Палата была пуста.
Кровать, на которой лежала Вика, была расправлена. Простыни — чистые, белые. Аппарат ИВЛ отключён, трубки смотаны и висят на штативе, как змеиная кожа. Мониторы молчали, показывая ровную линию. Никакой Вики. Никаких проводов. Никаких чёрных узоров на стенах.
Она исчезла.
— Какого… — я шагнул вперёд, чувствуя, как сердце снова проваливается в пятки.
На кровати, прямо на белой подушке, лежал лист бумаги. Нет, не бумаги. Это была салфетка из-под обеденного стола. И на ней, крупными, корявыми буквами, написано послание. Красным. Я подошёл ближе, взял салфетку.
Это была кровь. Её кровь. Я узнал этот запах — сладковатый, с лёгкой примесью гнили и чего-то химического. Буквы были неровными, дрожащими, словно она писала их в спешке или в агонии.
«Она забрала меня. Скоро все начнется».
Я смотрел на эти слова. Кровь на салфетке уже подсохла, стала бурой. «Она». Тварь без глаз. Сущность-страж, которая растворилась в воздухе, когда ворвался спецназ. Она не просто охраняла осколок. Она забрала носителя. Она забрала Вику.
Система перед глазами взорвалась каскадом красных предупреждений:
ВНИМАНИЕ!
НОСИТЕЛЬ АНОМАЛИИ КЛАССА «ЧУМА» — ПОТЕРЯН
СЛЕДСТВИЕ НАРУШЕНО
ОШИБКА ПРОТОКОЛА
ДОСТУП К АНОМАЛИИ ЗАБЛОКИРОВАН
СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ
Потерян. Она забрала её. Вика, несчастная девчонка, которая просто попала под раздачу, теперь в лапах у той жуткой белой твари. А «Скоро все начнется»? Что начнется? Сборка? Дверь? Конец света?
Я сжал салфетку в кулаке. Бумага хрустнула, кровь осыпалась на пол. Левая рука снова заледенела, чёрная вена запульсировала на запястье, словно реагируя на мой страх.
— Эй, доктор! — окликнул меня охранник из коридора. — Вы в порядке?
Я обернулся. Лицо моё, наверное, было тем ещё зрелищем, потому что парень побледнел и отшатнулся.
— Вызывай Дмитрия Борисовича, — ровно сказал я, хотя внутри всё рвалось наружу. — И Морозова. Срочно.
— Кого? — не понял охранник.
— Обоих, идиот! — рявкнул я. — Живо!
Я вышел в коридор. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Таймер в голове тикал, отсчитывая мои четырнадцать дней. Я думал, что заключил сделку. Я думал, что взял ситуацию под контроль. Но я ошибся. Игра только началась. И ставки в ней были не просто жизнь или смерть. Это была ставка на всё человечество.
«Эх, хирург, — голос Старика в голове был непривычно серьёзным. — Кажется, мы только что наступили на грабли. И эти грабли — коса смерти».
Я не ответил. Просто стоял и смотрел в окно, за которым наступал новый день. День, который мог стать последним.
Глава 22
Переработка реальности
Кофемашина в ординаторской сдохла. И, что характерно, сделала это с тихим, презрительным бульканьем, словно выплюнула последнее, что думала о нашем коллективе. Я стоял перед ней, прижимая к боку левую руку — ту самую, которая давно превратилась в кусок мраморного мяса — и смотрел на лужу бурой жижи, медленно стекавшей по капельному лотку на пол.
— Ну конечно, — пробормотал я, тяжело опускаясь на стул. — Только так. Апокалипсис на носу, тени по улицам бродят, а главная трагедия — это то, что экспрессо больше нет.
На первый взгляд, утро должно было быть обычным. Ну, насколько обычным может быть утро хирурга, у которого в груди тикает таймер, в венах течёт дёготь, а половина тела мутирует в геометрическую аномалию. Но клиника сегодня гудела особенно нервно. Словно потревоженный улей, в который кто-то швырнул дымовую шашку. Слухи о вчерашнем массовом обмороке разрослись до размеров эпоса: от утечки нервно-паралитического газа до пришествия инопланетного паразита. И во всех этих теориях заговора фигурировал я. Доктор Ким. То ли спаситель, то ли главный разносчик чумы.
Дверь распахнулась. Влетела Света. Глаза в пол-лица, щёки румяные, а в руках — огромная кружка, от которой валил пар.
— Александр Сергеевич! — она поставила кружку прямо передо мной, едва не смахнув на пол гору историй болезней. — Я знаю, что машина сломалась! Я сходила в ларёк! Вот, растворимый, но три в одном! Там сливки и много сахара, вам надо восстанавливать силы!
Она смотрела на меня так, будто я — раненый рыцарь, вернувшийся из крестового похода. А не опухший от недосыпа и побоев тип с торчащими из-под ворота пластырями. Её забота была такой искренней, такой уютно-домашней, что мне захотелось то ли расплакаться, то ли сбежать на Северный полюс. Я ведь точно знал: если она узнает, что течёт по моим венам, она не кофе мне принесёт, а осиновый кол.
— Спасибо, Светик, — я попытался улыбнуться, но губы слушались плохо. — Ты спасительница. Без этого я бы точно помер.
Она зарумянилась ещё сильнее, хотела что-то добавить, но в этот момент в дверях возникла Лиза. Моя сообщница. Моя совесть. Мой персональный надзиратель с глазами цвета грозового неба.
— Света, — голос Лизы был ровным, но в нём звенел металл, — больной Басманов просил его подмыть. Ты же не хочешь, чтобы наш VIP жаловался?
— Ой! — Света вздрогнула, как от удара током. — Конечно, я сейчас! Александр Сергеевич, вы пейте, пока горячее!
Она упорхнула, оставив за собой шлейф ванильного геля для душа и неловкости. Лиза закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и скрестила руки на груди. Посмотрела на меня. Долго. Внимательно. От этого взгляда мне захотелось вжаться в стул.
— Как ребро? — спросила она тихо.
— Держится, — я сделал глоток отвратительного растворимого кофе. Горячо, сладко, приторно. Самое то, чтобы замаскировать привкус тлена во рту. — Кости ещё не вылезли наружу, считай, победа.
— Ты бледный, как простыня, Ким. И потеешь. — Она оттолкнулась от двери, подошла ко мне. Её пальцы легли мне на лоб. Холодные, гладкие. — Температуры нет. Но ты горишь изнутри. Это… из-за того?
Она кивнула на мою левую руку. Ту, которую я привык прятать. Но сейчас, в тесной ординаторской, под её строгим взглядом, прятать было бессмысленно. Я устало вытащил конечность из кармана.
За ночь она изменилась. Нет, она не отвалилась, как я втайне надеялся. Она стала… плотнее. Серая кожа теперь казалась не просто мёртвой, а литой, словно её покрыли слоем цемента. И вены. Чёрные линии расползлись дальше, добравшись уже до локтя. Они пульсировали. Медленно, тяжело, выбивая дрожь в костях.
А ещё, Лиза теперь