и т. д.
Или другой пример. Известно, что Лукреций был толкователем атомистического материализма и этического учения Эпикура (IV–III до н. э., линия № 7). В. Асмус пишет:
«Из поэмы Лукреция видно, как хорошо он изучил и усвоил содержание письма Эпикура к Геродоту, в котором глава Сада обосновал на ряде примеров из области космологии и физики разъяснил свое учение о множественности возможных объяснений процессов и явлений, происходящих в природе».
Конечно, это не тот Геродот, не историк. Ведь не мог же Эпикур из III века до н. э. писать письма тому Геродоту-историку, который умер еще в V веке до н. э. (линия № 5). Впрочем, возможно, Геродот как раз правильный, зато Эпикур — не тот Эпикур. Да и Лукреций, — тот ли это поэт Тит Лукреций Кар из I века до н. э.?
Тем не менее, историки сообщают, что Тит Лукреций Кар — автор поэмы «О природе вещей», философ-материалист, к тому же современник разгрома класса всадников, восстания рабов, возглавляемого Спартаком, политического возвышения Помпея, Красса и Цезаря, заговора Катилины и т. д. Хотелось бы знать определенно: хоть что-либо из этих событий описано Лукрецием в его поэме «О природе вещей»? Показательно все-таки то, что ни Данте, ни Чосер не упоминают ни Лукиана, ни Эпикура, ни Лукреция, и никого из других, относящихся, по нашей синусоиде, к линиям выше № 6.
Из письма «ЭПИКУР ПРИВЕТСТВУЕТ ГЕРОДОТА»:Атомы движутся непрерывно в течение вечности; одни отстоят далеко друг от друга, другие же принимают колебательное движение, если они сплетением бывают приведены в наклонное положение или если покрываются теми, которые имеют способность к сплетению. Ибо, с одной стороны, природа пустоты, отделяющая каждый атом от другого, производит это, не будучи в состоянии дать точку опоры; а с другой стороны, твердость, присущая им (атомам), производит при столкновении отскакивание на такое расстояние, на какое сплетение позволяет (им) возвращаться в прежнее состояние после столкновения. Начала этому нет, потому что атомы и пустота суть причины (этих движений).
Если все это будет оставаться в памяти, то это краткое изложение дает достаточный очерк для понимания природы сущего.
Далее, следует думать, что атомы не обладают никакими свойствами предметов, доступных чувственному восприятию, кроме формы, веса, величины и всех тех свойств, которые по необходимости соединены с формой. Ибо всякое свойство изменяется, а атомы нисколько не изменяются, потому что при разложениях сложных предметов должно оставаться нечто твердое и неразложимое, что производило бы перемены не в несуществующее и не из несуществующего, но (перемены) посредством перемещений некоторых частиц и прихода и отхода некоторых. Поэтому необходимо, чтобы перемещаемые элементы были неуничтожаемыми и не имеющими природы того, что изменяется, но имеющими свои собственные (особенные, своеобразные) части и формы.
Кроме того, не следует думать, что в ограниченном теле есть безграничное число частиц — как бы малы они ни были. Поэтому не только должно отвергнуть делимость до бесконечности на меньшие и меньшие части, так как иначе мы сделаем все вещи неустойчивыми и, (рассматривая) образования сложных тел, будем вынуждены, раздробляя их, уничтожать существующие предметы, (обращая их) в несуществующие, но даже не должно думать, что в ограниченных телах переход происходит до бесконечности даже в меньшие и меньшие части. Ибо, если сказать, что в каком-нибудь предмете есть бесчисленные частицы или (частицы) любой величины, то нельзя вообразить, как этот предмет еще может быть ограниченным. Ведь ясно, что бесчисленные частицы имеют какую-нибудь величину и, что (в таком случае), какой бы они ни были величины, была бы безгранична и величина (предмета). И так как ограниченный предмет имеет крайнюю точку, постигаемую умом, если даже она и не видима сама по себе, то невозможно представить себе, что и следующая за нею точка не такова, а, идя так последовательно вперед, нельзя таким способом не дойти умом до безграничности (предмета).
Далее, так как есть предельная некая точкаТела того, что уже недоступно для нашего чувства,То, несомненно, она совсем не делима на части,Будучи меньше всего по природе своей; и отдельно,Самостоятельно, быть не могла никогда и не сможет,Ибо другого она единая первая доля,Вслед за которой еще подобные ей, по порядкуСомкнутым строем сплетясь, образуют телесную сущность;Так как самим по себе им быть невозможно, то, значит,Держатся вместе они, и ничто их не может расторгнуть.Первоначала вещей, таким образом, просты и плотны,Стиснуты будучи крепко, сцепленьем частей наименьших,Но не являясь притом скопленьем отдельных частичек,А отличаясь скорей вековечной своей простотою.И ничего ни отторгнуть у них, ни уменьшить природаНе допускает уже, семена для вещей сберегая.Если не будет, затем, ничего наименьшего, будетИз бесконечных частей состоять и мельчайшее тело:У половины всегда найдется своя половина,И для деленья нигде не окажется вовсе предела.Чем отличишь ты тогда наименьшую вещь от вселенной?Ровно, поверь мне, ничем. Потому что, хотя никакогоНет у вселенной конца, но ведь даже мельчайшие вещиИз бесконечных частей состоять одинаково будут.Здравый, однако же, смысл отрицает, что этому веритьМожет наш ум, и тебе остается признать неизбежноСуществованье того, что совсем неделимо, являясьПо существу наименьшим. А если оно существует,Должно признать, что тела изначальные плотны и вечны.Если бы все, наконец, природа, творящая вещи,На наименьшие части дробиться опять заставляла,Снова она никогда ничего возрождать не могла бы.Ведь у того, что в себе никаких уж частей не содержит,Нет совсем ничего, что материи производящейНеобходимо иметь: сочетаний различных и веса,Всяких движений, толчков, из чего созидаются вещи.
Сходная история и с Демокритом (линия № 5). Хоть он и упоминается в «Божественной комедии» Данте, но даты его жизни не точны, сочинения известны лишь в отрывках. «…Сохранились свидетельства, — пишет В. Асмус в книге „Античная философия“, — из которых видно, будто Демокрит допускал существование не только весьма малых, чувственно не воспринимаемых атомов, но и атомов любой величины, в том числе весьма больших. Тексты, имеющиеся по этому вопросу, неясны, даже противоречивы. В частности, о признании Демокритом существования весьма больших атомов говорит Эпикур (конец IV — начало III в. до н. э.). Однако Аристотель, более близкий по времени к Демокриту, чем Эпикур, ничего не говорит о существовании у Демокрита такого мнения».
В таких случаях скалигеровцы могут насочинять, что угодно. Поэтому не следует углубляться в вопрос, кто чью мысль развивает, здесь возможны ошибки: Лукреций продолжает Эпикура, или Эпикур — Лукреция, или все они повторяют Демокрита, или Левкиппа. Важны (и то с оговорками!) конкретные упоминания имен. Демокрит заявлял: «Найти одно причинное объяснение для меня лучше, чем овладеть всем персидским царством». Видимо, он действительно жил в XIII — начале XIV века.
А вот Архимеду довелось посетить сей мир значительно позже. Его «Теология» совершенно явно средневековое произведение. По мнению специалистов по истории наук, он разработал методы, предвосхищавшие математический анализ Ньютона и Лейбница.
С пересмотром хронологии в литературу возвращаются сотни произведений, которые ныне считаются фальсификатами.
Е. Ланн пишет:
«…История мировой литературы, зная о фальсификации многих памятников, старается о ней забыть!»
«Едва ли нужно доказывать эффективность филологического анализа в процессе раскрытия подделки и в исследовании мистификаций, ранее обнаруженных. Границы филологического анализа очень широки: ему подлежат лексическая, грамматическая и синтаксическая стороны подделки. Исследование произведений, приписываемых эпохе более ранней, чем та, в какую произведение опубликовывается, вскрывает ряд языковых ошибок, имеющих нередко решающее значение в вопросе подлинности. Поскольку то или иное произведение приписывается лицу, современному эпохе опубликования, филологический анализ предполагает тщательное изучение элементов стиля, характерного для того, кто назван автором, чем и определяются границы такого анализа: в тех случаях, когда данных об этом стиле не имеется, филологический анализа бесплоден».
«Достаточно бывает аргументированного разоблачения, чтобы разрешить вопрос о мистификации. В других случаях аргументации сомневающихся противопоставляются доводы защитников. Возникает „проблема подлинности“».