БУРКХАРТ ФОН ХОЭНФЕЛЬС
ТАНГЕЙ3ЕР
* * * Как весел, кто несется вскачь По апулийским нивам... Уймись, душа, и зависть спрячь К тем вольным и счастливым. Поет охотничий рожок, Ручей ласкает око... И милый девичий кружок Я вижу издалека. По своему желанью я Теперь расстался с вами: Не сокола пускаю, не за лисой гоняюсь, Уже не я за ланью теперь скачу лесами, Не я венок сплетаю и розою пленяюсь, Не ты меня приветишь, Зайдя со мной в траву, В саду меня не встретишь Средь юношей пригожих: я по морю плыву. Себе порой я в тягость сам, Мне нет нигде покоя — Сегодня здесь, а завтра там — Желание такое! Мотаюсь я по свету, И хоть легко поется, Нудь утро или вечер, С тяжелою заботой душа не расстается. Все напрягаю силы, Чтоб в мире, полном зла, Вода не поглотила, Земля не подвела. Но пусть я в платье драном, Пускай я нищ и наг, Закрыта даль туманом, А в сердце метит враг,— Я все равно не струшу, Я муки все приму, И верность не нарушу Всевышнему владыке, владыке моему. Кто был, как я, бедою бит, Не чаял избавленья? Мне стал бы гробом остров Крит, Но дал господь спасенье. Однажды бурей злою Меня к скале прижало, А в этом — я не скрою — Веселенького мало. Когда сломались весла, смекните, что случилось! Порвало парус в клочья, пустило по воде. Мне все гребцы сказали, что им не приходилось Терпеть, как этой ночью, и я скорбел в беде. На море шторм продлился Так до шестого дня. Я от него не скрылся, Он, наравне с другими, Не миновал меня. Двенадцать яростных ветров На судно нападали — То с африканских берегов, То из турецкой дали. Был шторм свиреп и бешен, Крутил с нездешней силой... За то, что я так грешен, Господь меня помилуй! Моя вода закисла, сухарь мой черств и горек, Протухла солонина, кислятина вино, Вонь, что смердит из трюма, Не лучший спутник в море, Я предпочел бы розу, когда бы суждено. Горохом и бобами Не кормится душа: Захочет бог быть с нами, Тогда любая пища Мне станет хороша. Ах, тот, кто движется вперед, Счастливейший на свете! А я все жду, когда придет Ко мне попутный ветер! Сирокко шел с востока, Летела трамонтана, Зюйд-вест трубил жестоко С пустыни океана. Мистралем обжигало и греческим пронзило, Норд-ост дул и Арзура, Левант им отвечал, Подуло африканским, турецким просквозило, Одиннадцать свистели, двенадцатый крепчал Узнать бы их не много На суше я успел. Я шел во имя бога,— Лишь так, а не иначе,— Что б я ни претерпел.