– Добрый день, Герой, – сказал Ж. Пт. Чатский – Вчера – прелюдия. Сегодня – счёт.
– Я предпочитаю смету, – ответил я. – Там хотя бы указано, из чего строим.
– Строить – ваше хобби. А вот подводить итоги – уже моё ремесло, – мягко сказал он. – Дуэль аргументами устраивает всех.
– Судьи, – кивнул пристав, поправляя суровую справедливость на лацкане. – Правила просты: по три довода с каждой стороны. Без крика, без пощечин, без призыва к чудесам, без мизинцев.
– Принято, – сказал Ж. Пт. Чатский и поставил трость вертикально. Тень трости стала делением на траве.
– Первый довод, – произнёс он ровно. – Долги платят. Иначе рушится доверие. Дом смеялся на заёмные средства – пусть теперь расплатится молчанием.
– Возражение первое, – сказал я. – Смех – не кредит, смех – наличка. Мы раздавали не обещания, а радость, и за радость платят не молчанием, а благодарностью.
Толпа качнулась на полшага ко мне. Пристав пометил галочкой: «принято к рассмотрению».
– Второй довод, – продолжил он. – Вы – 911-й. Это номер аварийной службы, а не права. Ваша задача – выключить сирены и уйти. Дом не ваш – он эпизодический.
– Ответ второй, – сказал я. – Мы – не номер, мы – вызов. 911-й – это когда приходят, а не уходят. Я пришёл – вы уходите.
Толпа заулыбалась: у людей был простительный вкус к ясности. Пристав чихнул деловито продолжил.
– Третий довод, – Ж. Пт. Чатский наклонил голову. – Вещи сильнее людей. Если мы заберём вещи, люди смирятся. Закон на нашей стороне.
– Ответ третий, – я показал на повара, садовника, няню, медведя Гаврилу. – Люди —делают вещи вещами. Уведите сундуки – мы наполним пустоту смехом. Уведите смех – мы будем смеяться без повода. Закон на той стороне, где живут.
Секунда тишины. Даже ветер решил не вмешиваться. Ж. Пт. Чатский поставил трость к себе на плечо. В его глазах мелькнула честная скука – профессиональная.
– Достаточно, – сказал пристав, готовясь объявить ничью (приставы любят ничьи: всё остаётся при них). Но жизнь решила иначе.
С заднего двора донёсся скрежет. Скрежет, как будто скобка поцарапала основание дома. Хранитель побледнел.
– Герой! – крикнул он. – Шкатулка Трёх Усов! Её уносят!
Мы рванули к боковой калитке. Там на тележке, обвязав ремнями, четверо из наёмной команды Перестрахновых пытались увезти старую шкатулку – семейный тайник с письмами, смехом и одной неоткрытой вещью. Шкатулка упиралась ножками, как капризная истина.
– Не трогать! – приказал пристав.
– Поздно, – вздохнул Ж. Пт. Чатский – Мир любит срываться с места.
Я сделал шаг вперёд и вдруг почувствовал, как под ногами шевельнулась земля – не враждебно, а как собака под ковром: «я тут». Дом просил меня. Я приложил мизинец к крышке шкатулки и сказал негромко:
– «Ну-ка, давай без чужих рук».
Шкатулка щёлкнула, как реплика, и встала на задние ножки. Из её замка вылетела искрящаяся усмешка, а затем – ключ: странный, лёгкий, пахнущий смолой и яблоками. Ключ сам лёг мне в ладонь. На борту крышки проступила надпись: «Для 911-го».
Перестрахновы взвыли – у них хороший слух на невозможное. Пристав раскрыл рот, чтобы воззвать к букве (стоп, меньше букв!) – к параграфу, хотел сказать Автор – и не успел.
Над двором прорезался знакомый чёрный прямоугольник. Он вырос, как вывод на полях, закрыл половину неба и стал шуметь цифрами. С боков прямоугольника вытянулись две скобки – серебряные, ухмыляющиеся, как опытные хирурги. Из глубины прямоугольника прозвучал голос:
– Взыскание подтверждено. Исполнение – немедленно.
Шкатулка дёрнулась у меня в руках, как живая – ключ обжёг ладонь. Ж. Пт. Чатский посмотрел на меня без победы – с интересом.
– Вы умеете смешить, Герой. Посмотрим, умеете ли вы удерживать.
Я сжал ключ, глянул на Хранителя, на дворецкого, на свой дом, на людей, которые внезапно забыли, как дышат. В груди поднялось упрямство – не магия, нет, характер. Мизинец сам собой легонько упёрся в мою ладонь – как подпорка для решения.
– Дорогой Читатель, – шепнул я в ту сторону, откуда всегда чувствовал взгляд, – поставь лайк и кинь нас в библиотеку. Сейчас будет тяжело и смешно одновременно.
Я поднял ключ. Прямоугольник потемнел. Скобки сжались.
– Открываю. – Я вложил ключ в замок Шкатулки Трёх Усов.
Замок провалился, щёлкнуло три раза, шкатулка раскрылась – и оттуда, как из длинного, очень длинного анекдота, вышло то, что никогда не открывали при посторонних.
И мир вокруг нас разом прыснул в сторону.
Вторжение Айфония Беззарядного
Из шкатулки вышло… зеркало. Небольшое, ручное, в оправе старого серебра, на тыльной стороне – выцветшая гравировка: «Себя и держи». Серебро было тёплым на ощупь, будто его только что держали живые пальцы. В глубине зеркала – не моё отражение, а двор: тот же, где мы стояли, только чистый, без приставов, без тележек, без чужих рук. Угол отражения расширился, и я увидел Смехоград сверху – крыши, площади, шпили, и на каждом доме – розетки как гербы XXI века, только с усами.
– Это оно? – шёпотом спросил Хранитель. – Прадеды называли его Светлым Сдерживателем. Говорили: «Покажи миру его же рожу, и мир станет вежливее».
Я поднял зеркало. Небо завыло.
С востока, от стороны фабрик и типографий, накатывал туман без розеток – матовый, вязкий, как недосказанность. Из него вырастали вышки со щупальцами-проводами, ползли молочные кабели, шуршали нотификаторы – маленькие колокольчики на ножках, которые звенели у самого уха: «срочно! срочно! срочно!» И впереди всех – он: огромный, мягко-глянцевый, с чёрной мордой без кнопок, в мантии из стекла, на груди – яблоко, которое кто-то уже откусил: Архидемон Айфоний Беззарядный.
Он двигался неторопливо, но над городом гасли часы, садились фонари, сникали чайники, которым казалось, что они – тоже умные. Люди утирали лбы, доставали из карманов маленькие палочки-жезлы и в ужасе понимали: ноль процентов. В панике они поднимали палочки к небу – и их звали эти колокольчики-нотификаторы: «Обновите жизнь! Подпишитесь! Согласны на сбор ваших данных и душ?»
– Айфоний, – прошипел Хранитель. – Идёт разряжать.
– По аллеям! – скомандовал я. – Слуги – внутрь! Детям – сахар и подвал! Медведю – на крышу! Дворецкий, подай сюда самую крепкую бытовую смелость!
Мы кинулись готовиться. Садовник тянул шланг как саблю, повар затопил котёл – борщем против апокалипсиса, горничные выносили тазы, чтобы опрокидывать панику на прохожих. Памятник Семейной Упрямости поправил спину и стал шире, перекрывая въезд тележкам с надписью «Залог». Перестрахновы перебрались под навес и коллективно составили служебную записку, где требовали от Айфония соблюдать закон, согласно которому въезд тяжёлым понятиям во двор частного дома разрешён