– Раз, два, три.
Крышка поддалась. Внутри – вместо ожидаемого «всё пропало» – горсть светлых предметов: тонкий ключ (другой, чем к Шкатулке Трёх Усов), лента с надписью «Вернуть на место после счастья», письмо на толстом бумажном хлебе и… крошечный чайный звон – будто кто-то в соседней комнате собирается сделать предложение.
Я развернул письмо. Почерк – уверенный, чуть дерзкий. Подпись – Савватий.
«Кому суждено быть девятьсот одиннадцатым.
Первое «Ы» – не буква и не каприз. Это скоба, которой держится план города, а через него – Ымперия. Её переносят каждые сто лет – туда, где смеются честнее. Кто держит скобу – держит узел. Кто держит узел – получает врага, которому мешают смех и узлы: человеку с тонкими очками.
Если ты читаешь это, значит, узел переносят. Переносят в тебя. Это не метафора. Подвал встанет, дом сядет, карта поплывёт. Если рядом с тобой в этот момент окажется кто-то, кто не боится смеяться вместе – держите вдвоём. Иначе – сломает. Иначе – перепишут план.
Ключ подойдёт к арке, которую ты считаешь стеной. Арка ведёт в сердце города – туда, где первое «Ы» выгравировано не чернилами.
Если откроете – берегите чашки. Они бьются, когда вы делаете вид, что не умеете любить.
Твой нестареющий,
Савватий».
Мы молчали. Полина держала угол письма двумя пальцами – так держат судьбу, чтобы не смять. Дворецкий стоял, как знак дисциплины, но в глазах у него было много человеческого. Гаврила тихо урчал – у медведей это называется «одобрил силы притяжения».
– Арка, которую я считаю стеной, – сказал я. – Это…
– …в портретной, – подсказал Савватий с рамки. – Я там себе тень оставил.
Мы поднялись наверх, в портретную. У Савватия усы слегка дрожали – как старые лианы на внезапном ветру.
– Смотри в левый низ, – сказал он. – Там вроде как краска, а на самом деле – замок.
Я провёл пальцами. Камень пошевелился. Полина поднесла ключ, тот лег как спокойная мысль, повернулся без скрипа – и стена прошла сквозь себя. Перед нами открылась арка, ведущая в узкий коридор, в конце которого тускло дышал город – настоящий, подземный, без фасадов. Карта внутренностей Смехограда.
Мы шагнули – и сразу попали в зал. На полу – начертание, знакомое по зеркалу: та самая подпорка из двух кривых линий. Но здесь она была не нарисована – сделана. Металл, камень, дерево, люди. По краю ходили часовые памяти – молчаливые старики, в рукавах у них мел и лекарства от забывчивости.
– Это… – прошептала Полина. – Сердце первого «Ы».
– Добро пожаловать, – сказал один из часовых. – Мы ждали девятьсот одиннадцатого. Мы не ждали, что он придёт с принцессой и медведем, но это даже лучше.
– А где узел? – спросил я.
– Прямо перед вами, – ответил часовой. – Только он невидим тем, кто делает вид.
– Я не делаю вид, – сказал я. – Я делаю шаг.
Мы сделали шаг – вместе с Полиной. И мир щёлкнул. Это был не гром и не прибой – это было встало на место огромное, древнее и привыкшее не попадать с первого раза. «Подпорка» села на свои шипы. Где-то наверху вздрогнули домовые балки, вдалеке уцепилась за небо одна башня, которой давно хотелось не падать.
– Держится? – прошептала Полина.
– Держится, – сказал я. – Держись.
И в тот момент, когда нам показалось, что всё получилось, из темноты слева выплыла фигура. Лёгкая походка, трость-скобка, книга под мышкой. Мы не удивились – просто устали удивляться.
– Прекрасно, – сказал Ж. Пт. Чатский. – Вы поставили «Ы» на место. Самое время его перенести.
– Куда ещё? – спросил я.
– В Фонд Невостребованного Наследия, – ответил он. – Там тише. Там никто не трогает. Там никто не любит. А значит – не ломает.
– Не выйдет, – сказала Полина, шагнув вперёд. – У нас чашки на столе, обещание в письме и гость в подвале.
– Гость? – приподнял бровь Ж. Пт. Чатский.
– Любовь, – сказала она и не покраснела. – Мы её открыли. Вернём на место после использования. Позже.
– Это антинаучно, – вздохнул он. – Придётся сделать скучно.
Он щёлкнул пальцами. В подземный зал вкатился знакомый агитационный шкаф – только в чёрном. На фасаде – «Равноправие Смыслов». Дверцы сами распахнулись, и изнутри потянуло тем самым ровным воздухом, в котором ничего не болит, потому что ничего не чувствуют.
– Войдите, – предложил он, – и узел перестанет волновать.
– Мы не войдём, – сказала Полина. – У нас свидание с городом.
– Тогда город войдёт в шкаф, – мягко сказал он и толкнул дверцу.
И в эту секунду «подпорка» под нашими ногами завибрировала. Узел поехал – вниз, к чёрному шкафу. Пол ушёл на полшага. Ладонь Полины скользнула в мою. Дворецкий встал с другой стороны, Гаврила упёрся спиной. Часовые памяти поддержали шипы древней конструкции.
– Держим! – крикнул Хранитель где-то из темноты. – Держим вдвоём – как написано!
Мы держали. Но шкаф, будто знал геометрию лучше нас, поймал краем узла и потянул. Ж. Пт. Чатский смотрел без злобы – как хирург, который предупреждал.
– Герой, – сказал он спокойно, – выбор. Или она, или узел. Одновременно удержать нельзя.
– Нельзя – когда один, – сказал я сквозь зубы. – А мы – вдвоём.
– Это сентиментально, – ответил он. – Посмотрим, как сентиментальность держит металл.
Узел дёрнулся. Зал скривился. С потолка посыпался песок вечности. И в этот миг за нашими спинами заиграл тонкий фарфоровый звон – ревнивый, настойчивый, чайный. С полки – я не видел откуда – сорвались две чашки: «Неловкость» и «Да уже да». Они налетели на Ж. Пт. Чатский, звякнули у него у виска, и пар нарисовал в воздухе слова: «Вернуть на место после счастья».
Ж. Пт. Чатский впервые за всё время растерялся. На долю секунды – но этой секунды хватило, чтобы узел не ушёл в шкаф.
– Варя, – прошептал я, – держись за меня.
– С удовольствием, – прошептала она. – И за город.
Мы упёрлись сильнее. Узел щёлкнул второй раз – как дверца, которая всё же решила быть запертой.
– Дорогой Читатель, – взмолился я вновь, – лайк и в библиотеку – сейчас реально это поддержит.
Шкаф взревел ровным шёпотом и подался вперёд, скользя на колёсиках неминуемости. Ж. Пт. Чатский поднял руку:
– Последняя попытка. Отпускаете узел – получаете друг друга. Держите узел – теряете одно «да» из двух.
– А если третья опция? – спросила Полина и улыбнулась так, что даже камень под нами согрелся. – Целуемся – и держим.
И вот тут потолок рухнул бы от пафоса, если бы не одно «но»: