Она посмотрела прямо, но не обиделась. В её глазах было то простое, чего боятся программы: уважение к чужому «нет».
– Вернусь с рассветом, – сказала она. – Не как угроза. Как приглашение в тишину, где можно жить.
И исчезла в коридоре, оставив след благовония, который очень хотел быть сутью, а не формой.
– По местам! – Слиневинец-старший щёлкнул веером. – Начинают первичный прогон.
Автомат Коррекции зажужжал, как шмель протокола. В зеркале легли сеточки – ячейки для слов, которые ещё колебались. На дисплее вспыхнул пункт: «Снять лишние „ё“ из речевых этюдов учебной программы». Я увидел, как первокурсная «ёлка» в учебнике медленно превращается в елку – ровную, сдержанную, без смеха в двух точках.
– Дворецкий! – крикнул я.
– Здесь, сударь! – Он метнул ко мне пакет с именами – пятнадцать звонких «Ё» из Колокольного архива. – Вставляйте назад, как зубы в песню!
Я раскрыл пакет. Имена дрожали, как бабочки, которым разрешили снова быть цветными.
– Ёсень, Ёла, Ёмкость, Ёж, Ёмелян… – я швырял их на страницы, как шарики света. Автомат пересчитывал – не успевал – сбивался. На миг он задумался, как чиновник, чьё детство вдруг вспомнилось на рабочем месте.
– Пауза! – холодно сказал Ж. Пт. Чатский – Вводим коэффициент ясности.
Машина подкрутилась. «Ё» снова поплыли к «е», как жемчуг к стеклянной бусине – по начальству. Мы держали оборону анекдотами без шуток, рифмами на совесть, запятыми-упорами. Но бумажный снег валил сквозь щели – мягко, вежливо, неотвратимо.
И тут Принцесса Перестрахнова опустила взгляд. В нём впервые не было выгоды; было что-то человеческое – почти извинение. Она перевела рычаг на Автомате – не так, как предписано – и машина замялась.
– Тридцать секунд. – прошептала она, не поднимая головы.
Это было много.
– Автор, – шепнул я в пустоту, – где обещанные пять минут?
Ответ пришёл всем сразу: Айфоний споткнулся – у него сел собственный распорядок; Регламентия вдруг вспомнила детскую кляксу в образцовой тетради – и на её идеальном лице выступила морщинка сомнения; Автомат с шорохом выпал из режима – как нож, которого попросили не резать, а подержать.
– Сейчас! – скомандовал Слиневинец. Мы хором ударили в своды короткой молитвой из трёх шуток. Зал зазвенел. Сеточки потрескались. Невидимый клей правильности отошёл по краям, как краска от старого наличника.
И всё равно – мало.
Автомат перешёл в запасной режим. На экране вспыхнул новый пункт: «Коррекция субъектов: изъять из носителей личные буквы для бережного хранения».
– Они идут за «Ы», – сказал дворецкий. – Сударь, – в люк! – и в Поле! Там не вытащат.
– Нет, – ответил я. – Если уйду я, то уйдёт мы.
Я шагнул к Автомату – напрямую.
– С ним нельзя спорить, – крикнул Слиневинец. – Он не слышит.
– Ему и не нужно, – сказал я. – Ему нужно видеть.
Я встал перед зеркалом – так близко, что пар от дыхания запотел по краю его уверенности. «Ы» внутри ярко вспыхнула, как тот янтарь, в котором пчела – не мертва, а просто остановилась.
– Протокол ручной, – произнёс Ж. Пт. Чатский, подходя ближе. – Я сам.
Он поставил ладонь рядом с моей – стекло приняло две геометрии – ровную и упрямую.
– Герой, – тихо сказал он, без победы в голосе, – перестань быть исключением. Это тяжёлая обязанность для одного.
– Я и не один, – ответил я. – У меня встретились «мы» и улыбка.
Я открыл рот – не для шутки. Для фразы, в которой нечего исправлять:
– Я беру ответственность за двусмысленность, потому что в ней живёт сострадание.
Стекло задрожало. Машина застонала – как шкаф с памятью. И именно в этот момент дождь предписанийвпал внутрь зала, как лавина. Полотно белых листов рванулось с потолка и накрыло Автомат, меня, дворецкого, Слиневинцев – как одеяло, которое не греет, а приглаживает до исчезновения.
– Разнести! – крикнул кто-то из наших. Но бумага липла вежливо, как улыбка, которую вынуждают. Под ней плохо двигаться и ещё хуже молчать.
Я почувствовал, как большая щётка изнутри пошла по моей груди – ищет «Ы». Она водила ровно, как врач, который всё понимает и уже подписал согласие. Вслух произнёс кто-то: «Сейчас всё будет правильно», и от этой фразы меня вывернуло – не телом, смыслом.
– Сударь! – голос дворецкого прозвенел, как последняя запятая. – Не отдавайте голос!
Я вцепился в «Ы». Она горела, как маленький огонь под чашей льда. И тут Автомат сделал нюанс – потянул не её целиком, а первую заглавную черту: чтобы остальное само пришло.
Боль была не драматическая – деловая. Меня переписывали по частям. За стеклом Ж. Пт. Чатский на миг закрыл глаза – как человек, которому больно смотреть на свою правоту.
– Стоп-процедура, – неожиданно сказала Принцесса Перестрахнова. Её голос сорвался, как тесёмка от парадного платья. – Я отзывала рычаг, помните? У меня право на сомнение.
– Ваше право на сомнение истекло, принцесса, – ровно ответила Регламентия с крыши. – Продолжайте.
– Тогда я – отзываю себя, – тихо сказала она. И вырвала из панели пломбу – ту самую, где стояла эмблема их дома. Машина чихнула – приняла чужой грех – остановилась на доли – но этого не хватило.
Сверху, за окнами, Айфоний выключил вечер – в городе потухли вывески и внутренние огни. В эту темень был вложен небольшой шанс – край света, за который можно взяться. Я взялся.
– Сударь, – выдохнул дворецкий, – последний ход: назовите своё имя с «Ы» – вслух. Нечего переименовывать – всё уже называют.
Я вдохнул остаток воздуха без вежливости – как есть – и произнёс:
– Ы – это мой способ держаться рядом.
Где-то в глубине что-то клацнуло – не в механизме. В людях. Бумажный снег сжался. Машина хрипнула. Люстра-многоточие под потолком вспыхнула и трижды моргнула – как пароль.
– Отменить ручной, – резко сказал Ж. Пт. Чатский – Переходим к полю.
И тут пол у нас ушёл из-под ног – разом. Зал поехал вниз, как сцена, которую сбрасывают в подвал. Я увидел, как шкафы с каталогами скользят по наклонной, как книги сматываются в свитки, как эмалевая змея делает последний хвостовой жест: «Сокра…». Дворецкий толкнул меня к боковому люку, и я успел вцепиться в скобу. Слиневинцы держали двери рифмой «держись».
Автомат стоял прямо – неподвижный и довольный – на новом уровне. На его дисплее вспыхнуло: «Объект: Академия. Статус: откорректировать до пригодности».
– Нет! – крикнул я – без риторики.
Но зал уже ехал. И последнее, что я увидел перед тем, как стена встала между мной и всеми, – лицо дворецкого. Он улыбнулся так, как улыбаются