– Ну что ж, розы тоже означают любовь, – подытожил старший. – Думаю, эти вот подойдут.
Майтера Мрамор хмыкнула.
– Жертва в неволе принята быть не может. Кровушка, вели ему открыть клетку и передать одного мне.
Старший из жертвователей, вздрогнув, вытаращил глаза.
Майтера Мрамор подняла кролика, запрокинула ему голову, подставляя под нож горло. Если для обращения с кроликами и существовали какие-то правила, майтера Мята их позабыла.
– Поступим с ними так же, как с голубями, – как можно тверже объявила она.
Старший даритель, не прекословя, кивнул.
«Ну и ну! Делают все, что велено! – подумалось майтере Мяте. – Соглашаются со всем, что ни скажи!»
Отсекши первому кролику голову, она швырнула ее в огонь и взрезала кроличье брюшко.
Казалось, потроха кролика, расплавленные жарким солнцем, обернулись рвущейся в бой шеренгой оборванцев, ощетинившейся пулевыми ружьями, саблями и грубыми, кустарной работы пиками. Стоило одному из них переступить через горящего кролика, где-то вдали, на грани слышимости, снова застрекотала скорострелка.
С трудом подыскав подобающее начало, майтера Мята вновь взошла на ступени.
– Суть вести предельно ясна. Экстраординарно… необычайно ясна.
Толпа откликнулась негромким ропотом.
– Мы… чаще всего мы находим во внутренностях жертв отдельные вести для жертвователя и авгура. Для паствы и всего города – тоже, хотя эти нередко совмещены. В сей жертве сошлось воедино все.
– А сказано там, какая мне выйдет награда от Аюнтамьенто?! – выкрикнул во весь голос даритель.
– Сказано. Смерть.
Глядя в раскрасневшееся лицо толстяка, майтера Мята, к немалому собственному удивлению, не чувствовала к нему никакой жалости.
– Очень скоро тебе… точнее, дарителю, предстоит умереть. Впрочем, тут, может статься, имеется в виду твой сын.
Вслушиваясь в треск скорострелки, она возвысила голос. Странно… отчего никто больше не слышит стрельбы?
– Даритель сей пары кроликов напомнил мне, что роза, цветок-соименник нашей ушедшей сестры, в так называемом «языке цветов» означает любовь. Что ж, он прав, а придуман этот язык, с помощью коего влюбленные могут вести беседу, составляя букеты, Пригожей Кипридой, оказавшей нам столь много милостей здесь, на Солнечной… Ну а мой собственный цветок-соименник, мята, означает добродетель. Всю жизнь я предпочитала считать сие указанием на доблести, на достоинства, приличествующие святой сибилле… то есть милосердие, кротость и… и все остальные. Однако «доблесть» – слово изрядно древнее, а в Хресмологическом Писании говорится, что поначалу оно означало исключительно силу, стойкость и храбрость в борьбе за правое дело.
Толпа прихожан замерла, слушая ее в благоговейном молчании; сама майтера Мята тоже умолкла, прислушалась к стрекоту скорострелки, но скорострелка умолкла… а может, стрельба ей попросту примерещилась?
– Я не отличаюсь ни тем, ни другим, ни третьим, но, если придется пойти на бой, сделаю все, что смогу.
С этим она огляделась в поисках дарителя, дабы сказать ему что-нибудь о мужестве перед лицом смерти, однако даритель скрылся из виду в толпе, а вместе с ним, бросив опустевшую клетку посреди улицы, исчез и его сын.
– Ну а всех нас ждет победа! – объявила майтера Мята. (Чей это серебряный глас зазвенел над толпой?) – Наш долг – пойти в бой за богиню! С ее помощью мы победим!
Сколько жертв там еще? Пять дюжин? Больше? Сил у майтеры Мяты не оставалось даже на одну.
– Однако я вершу жертвоприношения чрезмерно долго. Я младше дорогой моему сердцу сестры и возглавляю церемонию лишь с ее благосклонного позволения.
С этими словами она забрала у майтеры Мрамор второго кролика и вручила ей жертвенный нож, прежде чем майтера Мрамор успела хоть как-либо возразить.
За кроликом настала очередь черного агнца, поднесенного в дар Иераксу. С каким же облегчением смотрела майтера Мята, как майтера Мрамор принимает его от дарителя и предлагает необитаемому, затянутому серой рябью Священному Окну, с какой неописуемой легкостью плясала под древний напев, как делала множество раз под началом патеры Щуки с патерой Шелком, и собирала в чашу кровь агнца, и выплескивала ее на алтарь, и наблюдала за майтерой, возлагающей на огонь голову жертвы, зная, что все остальные тоже смотрят лишь на майтеру, а на нее не смотрит никто!
Одно за другим сделались пищей богов изящные копытца агнца, быстрый взмах жертвенного ножа рассек его брюхо вдоль…
– Сестра, поди-ка сюда, – шепнула майтера Мрамор.
Вздрогнув, майтера Мята в нерешительности шагнула к ней, и майтера Мрамор, видя ее замешательство, украдкой от всех поманила ее пальцем.
– Прошу тебя!
Майтера Мята, приблизившись к ней, остановилась над тушей жертвы.
– Читать придется тебе, сестра, – негромко пробормотала майтера Мрамор.
Майтера Мята удивленно взглянула в металлическое лицо старшей сибиллы.
– Серьезно. Я знаю все о печени и о значении вздутий, но изображений не вижу. Неспособна их различать.
Майтера Мята, крепко зажмурившись, замотала головой.
– Нужно, сестра. Кроме тебя, некому.
– Майтера, я… я боюсь.
Где-то вдали, но куда ближе прежнего, вновь затрещала скорострелка. Треску ее вторил глухой грохот пулевых ружей.
Майтера Мята выпрямилась во весь рост: на сей раз стоявшие в передних рядах определенно услышали стрельбу тоже.
– Друзья! Кто и с кем ведет бой, я не знаю, но, кажется…
И тут к алтарю сквозь толпу, в спешке едва не сбив с ног полдюжины человек, протолкался пухлый юноша в черном. Увидев его, майтера Мята вмиг поняла, сколь сильное облегчение порой приносит возможность переложить ответственность на кого-то другого.
– Друзья, читать сего превосходного агнца ни я, ни моя дорогая сестра перед вами не станем! Мириться с беспорядком, с отправлением обрядов сибиллами, вам тоже более не придется! Патера Росомаха вернулся!
Не успела она вымолвить последнее слово, как пухлый юный авгур – растрепанный, в насквозь пропотевших шерстяных ризах, но окрыленный победой – подбежал к ней и встал рядом.
– Да, люди! Сейчас перед вами – перед всем городом – начнет вершить жертвоприношения настоящий авгур… но не я! Патера Шелк снова с нами!
Разразившаяся ликующими воплями, толпа не унималась до тех пор, пока майтера Мята не зажала уши ладонями, а Росомаха не воздел кверху руки, прося тишины.
– Майтера, я не стал ни о чем тебе говорить – не хотел волновать тебя или втягивать в это дело, но… Большую часть ночи я ходил повсюду и писал на стенах. И разговаривал с… с людьми. Со всеми, кто соглашался меня выслушать, и убеждал их присоединиться. Целую коробку мела из палестры унес… Шелка в кальды! Шелка в кальды! Вот он! Он с нами! Здесь!
Над головами толпы взлетели вверх шапки и платки.
– ШЕЛ-КА В КАЛЬ-ДЫ!!!
Взглянув вдоль улицы, майтера Мята увидела Шелка, машущего рукой всем вокруг, высунувшись по плечи из башенного люка зеленого пневмоглиссера городской стражи, подобно всем пневмоглиссерам, поднимавшего с земли тучу пыли, но двигавшегося без малейшего шума, словно призрачный: вой сопел машины тонул в оглушительных воплях.
– Я пришел сюда! – вновь загремел талос. – Служа Сцилле! Могущественнейшей из богинь! Дайте пройти! Или умрете!
Обе его скорострелки заговорили хором, наполнив коридор диким визгом рикошетов.
Уложивший Синель ничком еще в самом начале стрельбы, Чистик