Как и каждый день в этот же самый час, он повернул голову вправо, внимательно изучил свой практически безносый профиль, столь же внимательно осмотрел его с другой стороны, поднял подбородок, пригляделся к длинной, на удивление морщинистой шее. Лицу и шее он со всем тщанием придал форму и цвет сразу же по пробуждении, верша ежеутренний туалет, однако к десяти утра что-либо вполне могло (пусть вероятность сего и ничтожна) пойти насмарку – отсюда и это вызывающее улыбку, но весьма скрупулезное самосозерцание.
– Поскольку я – человек обстоятельный, – пробормотал он, делая вид, будто разглаживает тоненькую, поседевшую добела бровь.
Последнему его слову вторил раскат грома, сотрясший Дворец Пролокутора до основания. Все светочи в комнате вспыхнули в полную силу, оконные стекла задребезжали под натиском ливня и града.
Патера Ремора, коадъютор Капитула, серьезно, без тени улыбки кивнул.
– В самом деле, Твое Высокомудрие, в самом деле. Внимания и обстоятельности тебе… э-э… не занимать.
Однако возможности промаха это вовсе не исключает…
– Но я старею, патера, а годы не щадят даже самых обстоятельных из людей.
На длинном костлявом лице коадъютора отразилась немалая скорбь.
– Увы, Твое Высокомудрие, – вновь кивнув, вздохнул он. – Увы, не щадят.
– Как и многое прочее, патера. Как и многое прочее. Наш город… да что там – сам круговорот стареет на глазах. Юные, мы замечаем лишь то, что молодо, подобно нам самим. Свежую травку на древних могилах. Молодую листву на старых деревьях.
Вновь приподняв подбородок, Кетцаль еще раз смерил выпуклое отражение собственного лица пристальным взглядом из-под тяжелых, набрякших век.
– Такова уж она, золотая пора красоты и… э-э… элегической поэзии, Твое Высокомудрие, – поддакнул Ремора, вертя в руках изысканный, тонкой работы сандвич.
– Ну а видя приметы зрелого возраста в себе самих, мы замечаем их и в круговороте. Много ли хемов, видевших человека, видевшего человека, помнящего день сотворения круговорота Пасом, отыщется в наши дни? Считаные единицы!
Слегка ошеломленный стремительным экскурсом в столь давнее прошлое, Ремора снова кивнул.
– Воистину, Твое Высокомудрие, воистину считаные единицы, – подтвердил он, украдкой вытирая пальцы, испачканные вареньем.
– С годами все чаще обращаешь внимание на повторы, все яснее осознаешь цикличность природы мифа. Получение посоха открыло передо мною возможность ознакомиться с множеством древних документов, и я прочел каждый со всем вниманием. Завел обыкновение посвящать сему по три иераксицы ежемесячно. Только сему, не считая неизбежного отправления погребальных обрядов. Строго-настрого наказал протонотарию не назначать аудиенций на эти дни. Рекомендую подобную практику и тебе, патера.
Новый раскат грома сотряс комнату от пола до потолка; за окном огненноглавым драконом сверкнула молния.
– Пожалуй, я… мм… восстановлю этот разумный обычай немедля, Твое Высокомудрие.
– Немедля, говоришь?
Приняв решение при первом же удобном случае припудрить подбородок, Кетцаль оторвал взгляд от серебряного чайника.
– Ну что ж, если хочешь, ступай к юному Наковальне, распорядись. Распорядись сию же минуту, патера. Сию же минуту.
– Боюсь, это… э-э… неосуществимо, Твое Высокомудрие. Патера Наковальня отослан мною с… мм… неким поручением еще в мольпицу и до сих пор… мм… не вернулся.
– Понимаю. Понимаю.
Дрожащей рукой подняв чашку, Кетцаль коснулся губами золоченого ободка и опустил ее, но не так низко, чтоб выставить на обозрение подбородок.
– Мне нужен говяжий бульон, патера. Вот это нисколько не прибавляет сил. Нужен крепкий говяжий бульон. Будь добр, позаботься.
Давным-давно привыкший к этой просьбе, коадъютор Кетцаля поднялся на ноги.
– Приготовлю своими руками, Твое Высокомудрие. Займет это… э-э… всего… мм… глазом моргнуть не успеешь. Вскипятить воду… мм… залить крутым кипятком… Твое Высокомудрие может вполне на меня положиться.
Провожая взглядом пятящегося к двери Ремору, Кетцаль неторопливо опустил чашку из тонкого фарфора на блюдце и даже пролил из нее пару капель: человек обстоятельный обстоятелен во всем, вплоть до этаких мелочей. Негромкий, сдержанный шорох затворяемой двери… хорошо. Щелчок задвижки… прекрасно! Теперь никто не войдет к нему без шума и некоторой задержки: механизм задвижки он сконструировал сам.
Не покидая кресла, он извлек из ящика комода у противоположной стены пуховку и нежно нанес на крохотный, заостренный, тщательно вылепленный с утра подбородок новый слой пудры телесного цвета, снова, то хмурясь, то улыбаясь, повертел головой из стороны в сторону, пригляделся к собственному отражению в чайнике: ну-с, каков эффект? Прекрасно, прекрасно!
Проливной дождь хлестал в окна с такой силой, что струйки студеной воды, сочась внутрь сквозь щели оконных рам, скапливались манящими лужицами на подоконниках из молочного кварца, каскадами текли вниз, пропитывая ковер. Да, и это тоже прекрасно! В три пополудни ему предстоит возглавить личное жертвоприношение – двадцать один серый конь в яблоках, дар советника Лемура (ныне, увы, посмертный), по одному жеребцу всем богам разом за каждую неделю, миновавшую с тех пор, как поля Вирона в последний раз окропило благодатной, живительной влагой дождя хоть сколько-нибудь существеннее мелкой мороси. Что ж, теперь жертва может быть – и будет – объявлена благодарственной, вот только… Узнает ли к тому времени паства о кончине Лемура?
Кетцаль надолго задумался, размышляя, благоразумно ли оповещать паству о сем факте, буде они до сих пор пребывают в неведении: вопросец-то немаловажный… Наконец он – хоть временное, да облегчение! – извлек из потайных гнезд в нёбе шарнирные клыки, с радостью, прислушиваясь к негромким щелчкам, вставил каждый в свою лунку, ликующе осклабился и подмигнул собственному отражению, искаженному выпуклым серебром. Очередной удар грома заглушил лязг задвижки почти целиком, но не зря же Кетцаль бдительно приглядывал за ней краем глаза!
Задвижка брякнула вновь, громче прежнего: единоборство с неудобной, норовистой железной ручкой по ту сторону двери, поворот коей, будучи завершен, высвобождал из гнезда массивную, тугую защелку, стоил Реморе изрядных трудов.
Кетцаль словно бы невзначай промокнул губы салфеткой, а едва он вновь расстелил ее на коленях, его клыки исчезли, как не бывало.
– Да, патера? – брюзгливо осведомился он. – Что у тебя еще? Уже пора?
– Бульон, Твое Высокомудрие, – напомнил Ремора, водрузив на стол небольшой поднос. – Позволь… мм… нацедить тебе чашечку? Для сей цели я… э-э… разыскал чистую.
– Будь добр, патера. Будь добр, нацеди, – с улыбкой ответил Кетцаль. – В твое отсутствие я размышлял о природе смешного. Случалось ли тебе задумываться о том же?
Ремора опустился в кресло.
– Боюсь, что нет, Твое Высокомудрие. Нет, не случалось.
– А что стряслось с юным Наковальней? Ты ведь не ожидал, что его отлучка настолько затянется?
– Не ожидал, Твое Высокомудрие. Я послал его в Лимну, и…
Высыпав в чашку несколько ложек бульонного порошка, Ремора залил порошок кипятком из небольшой медной кастрюльки, принесенной с собой. Над чашкой заклубился невесомый, полупрозрачный пар.
– И, надо заметить, несколько… мм… обеспокоен. Прошлая ночь не обошлась