– Они у вас странно говорят и странно друг к другу обращаются с точки зрения армянского уха. Не называют армяне друг друга полными именами. Это так же нелепо, как если русские герои будут обращаться друг к другу: «Привет, Петр. Который час?» – «Половина четвертого, Иван».
Мы согласились и сели переписывать сценарий с этой точки зрения вместе со знающими людьми. Для армянского уха получилось отлично, вот только для русского мозга вышло неподъемно, потому что образование уменьшительных у армян и у русских несколько разнится, и с переходом с одной формы имени на другую мозг неподготовленного зрителя ломался мгновенно. Продюсерам с этим пришлось согласиться, и мы отыграли половину переделок в обратную сторону.
В этот момент начался кастинг, и переделки приняли совсем другой характер:
– Ребята, мы эту роль предложили Маше Мироновой, но у вас в сценарии бабушка, а какая из Маши бабушка? Давайте сделаем ее мамой мальчика.
Со стороны это звучит невинно, для продюсеров и редакторов – тоже. И в самом деле: какая разница, мама или бабушка – сюжет-то не меняется, так? Сюжет не меняется, вот только это весьма условно. Потому что мама и бабушка могут испытывать к мальчику одни и те же чувства, а вот герой – отец мальчика – с его мамой, то есть своей женой, и его бабушкой, то есть тещей, вести себя будет совершенно по-разному. Так что малой кровью такие правки обходятся только в головах не шибко соображающих в драматургии людей, а для автора это большой труд и полностью перепаханный сценарий. Мы перепахали, но тут появилась новая вводная:
– Ребята, есть один миллионер, мы сейчас пойдем к нему денег на фильм просить. Он в восемьдесят восьмом году был чиновником в Ленинакане. Давайте введем в сценарий такого чиновника.
Мы кивнули. Но куда вводить нового персонажа со своей линией в и без того распухший сценарий? Логично – в линию Рыжкова. Но если герой работает, а не просто прописан для мебели, то нужен конфликт. Получается конфликт с Рыжковым. Но Рыжков не может быть отрицательным персонажем, потому как в реальности Николай Иванович в этой ситуации был фигурой идеально положительной. И чиновник, являющийся прототипом того, к кому собрались идти за деньгами, тоже отрицательным быть не может. А какой конфликт может быть между двумя положительными героями?
Мозги плавились, но мы придумали, как вырулить историю, столкнуть персонажей и оставить обоих при этом максимально хорошими людьми. Сценарий еще прибавил в объеме. Впрочем, новые правки не заставили себя ждать:
– Ребята, убирайте чиновника на фиг, – сказали нам.
– Что, денег не дал?
– Не дал. Только оставьте вот эту сцену, вот эту и вот эту. Они офигенные.
Как убрать сюжетную линию и при этом оставить выдранные из нее сцены, чтобы они смотрелись органично, а не как вставные зубы, никто не подумал. Мы думали. И вешались, решая нерешаемые задачи и скуривая по нескольку пачек сигарет в день.
Наконец дело приблизилось к съемкам, и тут выяснилось, что в сценарии, который, по идее, должен умещаться в девяносто страниц, их сто двадцать три.
– Надо сокращать, – сказали нам. – Зачем снимать больше и тратить силы, время и деньги, когда уже очевидно, что надо будет резать?
Мы согласились. На бумаге отрезать проще, дешевле и быстрее. Первой под нож пошла линия Рыжкова, дававшая масштаб, вместе с остатками хорошего чиновника. Затем уплотнилось оставшееся, и фильм наконец отправился в съемку.
Думаете, на этом работа закончилась?
Сокращенный до ста страниц сценарий, потеряв при съемке еще пару сцен сверх наших сокращений, в режиссерском монтаже вышел на без малого три часа, впрочем, мы об этом не знали.
Нас пригласили на просмотр материалов, когда материалы эти уже были сокращены, а точнее, безобразно покромсаны. Мы посмотрели и, мягко говоря, пришли в ужас.
– Как вам? – осторожно спросил режиссер.
Мы ответили что-то настолько же осторожно-нейтральное, потому что обижать режиссера не хотелось. Были отдельные мощные сцены, но все вместе…
Вскоре выяснилось, что все вместе выглядело совсем не так. Когда встал вопрос о том, что можно поправить в материале, слово за слово выяснилось, что есть другой материал. Мы попросили посмотреть и испытали невероятное облегчение. Перед нами был не коряво собранный конструктор лего, а фильм. И даже Фильм, после просмотра которого снимались все вопросы к режиссеру. Да вообще все вопросы снимались. Это было здорово. Только шло без малого три часа, а, как сказал кто-то из сопродюсеров:
– Российское кино не может идти в прокате больше двух часов.
И начался новый этап переработки, результатом которой стала потеря целого часа хронометража. Нет, в итоге фильм получился, получился хорошим, стройным и чувственным. Но по сравнению со сценарием он многое потерял. Потерял тонкий ироничный юмор, который подчеркивал трагедию и для создания которого мы очень основательно изучали армянский юмор вообще и ленинаканский юмор в частности, а он от армянского отличается примерно как одесский от русского. Потерялась часть образа главного героя. В сценарии он выходил неоднозначным, потому что в каких-то моментах был резким и жестким до жестокости. Эту неоднозначность сгладили, убрав все, что могло раздразнить в фигуре героя зрителя.
Но и на этом правки не закончились. Минкульт Армении решил выдвинуть фильм на соискание премии «Оскар». А для этого в фильм потребовалось внести правки, которые запросило собственно министерство культуры. Так что в уже несколько раз собранном и пересобранном фильме пришлось снова что-то поправлять, что-то убирать, а что-то – срочно дописывать и доснимать, добавляя в фильм новые сцены.
Помните старый советский мультик?
«И нам, конечно, врут,
Что там тяжелый труд.
Кино – волшебный сон,
Ах, сладкий сон!»
А потом придет определенная каста зрителей – критики – и расскажет вам о вас такое…
Говорит режиссер
Следующим этапом работы идет кастинг. Но сначала важное замечание. Актеры – не члены съемочной группы, имейте это в виду! Они – гости, дорогие гости в вашем доме, на вашей площадке. Их работа – остро и ярко реагировать на окружающий мир, на все, что входит в их жизнь. Им должно хотеться этого, они должны ехать к вам на площадку с радостью и удовольствием. Если вы с группой работаете уже шестнадцать часов подряд, глаза у вас в кучку и других желаний, кроме как поехать домой, у вас