Наверное, чтение запоем прививает ребенку любовь к словам и впоследствии, возможно, помогает овладеть писательским мастерством. Что же касается конкретно меня, то я задаюсь вопросом, уж не обязан ли я влиянию, в итоге сделавшему меня зоологом, детской книге – «Приключениям доктора Дулиттла» Хью Лофтинга, – которую я то и дело перечитывал вместе со всеми ее многочисленными продолжениями. Эта серия книг не заинтересовала меня наукой в каком-либо определенном смысле, но доктор Дулиттл был ученым – величайшим в мире натуралистом – и неутомимо любознательным мыслителем. Он стал моей ролевой моделью и пробудил мою личность еще до того, как были придуманы оба эти выражения.
Джон Дулиттл был милым сельским врачом, который вместо людей стал лечить животных. Попугаиха Полли[78] обучила его языку животных, что послужило источником сюжета примерно дюжины книг. Если другие детские книги (в том числе и современная серия про Гарри Поттера) расточительно пользуются волшебством как панацеей от всех трудностей, Хью Лофтинг ограничил себя одним-единственным отклонением от реальности, как это делается в научной фантастике. Доктор Дулиттл умел говорить с животными, и отсюда следовало все остальное. Когда его назначили руководить почтовым отделением в западноафриканском королевстве Фантиппо, он нанял перелетных птиц для первой в мире авиапочты: мелкие птички носили по одному письму каждая, а аисты доставляли посылки. Когда Дулиттлу понадобилось прибавить скорости, чтобы обогнать злого работорговца Джима Бонса, его корабль взяли на буксир тысячи чаек – и детское воображение воспарило![79] Когда же он достаточно приблизился к судну работорговцев, острое зрение ласточки наводило его пушку со сверхчеловеческой точностью. Когда некоего человека ложно обвиняли в убийстве, доктор Дулиттл убедил судью дать слово бульдогу обвиняемого – единственному свидетелю невиновности хозяина, а чтобы доказать свое право быть переводчиком, доктору пришлось побеседовать с собакой судьи, выдавшей тайны, которые могла знать только она.
Враги доктора часто ошибочно принимали его подвиги, совершавшиеся им благодаря этой единственной способности – умению разговаривать с животными, – за нечто сверхъестественное. Дулиттла бросили в африканскую темницу, чтобы голодом привести к покорности, а он только полнел и веселел. Тысячи мышей по крошке приносили ему еду, а также воду в ореховых скорлупках и даже кусочки мыла для умывания и бритья. Его напуганные тюремщики, разумеется, отнесли все на счет колдовства, но мы-то, дети-читатели, были посвящены в простое и рациональное объяснение. И этот благотворный урок вдалбливался нам из книги в книгу. Что-то может выглядеть волшебством, и злодеям будет видеться волшебство, но рациональное объяснение существует.
Многие дети мечтают о сверхъестественном: чтобы им пришло на помощь волшебное заклинание, или фея-крестная, или Бог собственной персоной. Я же мечтал разговаривать с животными и поднять их на борьбу против несправедливостей, причиняемых им человечеством (как я считал под влиянием доктора Дулиттла и моей мамы, обожавшей животных). Дулиттл породил во мне осознание явления, которое сегодня мы могли бы назвать «видизмом»: бездумного допущения, будто люди – более, чем какие-либо другие животные, – заслуживают особого обращения, просто потому что они люди. Доктринерствующие противники абортов, взрывающие клиники и убивающие хороших врачей, при ближайшем рассмотрении оказываются отъявленными видистами. По любым разумным критериям нерожденный младенец должен вызывать меньше душевного сопереживания, чем взрослая корова. «Убийство!» – кричит «пролайфер» делающему аборты медику, после чего идет домой ужинать бифштексом. Ни от одного ребенка, выросшего на «Докторе Дулиттле», не укроется наличие здесь двойных стандартов. А вот ребенок, воспитанный на Библии, почти наверняка их не заметит.
Если же оставить в стороне этические вопросы, то пусть доктор Дулиттл и не внушил мне идею эволюции как таковой, однако он снабдил меня ключом к ее пониманию: осознанием неуникальности человеческого вида в единой цепи животного мира. Немало усилий, преследующих ту же цель, приложил и сам Дарвин. Некоторые части «Происхождения человека» и «Выражения эмоций» призваны уменьшить пропасть, отделяющую нас от нашей животной родни. То, что Дарвин делал для своих взрослых читателей Викторианской эпохи, Дулиттл сделал по крайней мере для одного маленького мальчика в 1940–1950-х годах. Читая впоследствии «Путешествие вокруг света на корабле „Бигль“», я размышлял о сходстве между Дарвином и Дулиттлом. Судя по цилиндру и сюртуку Дулиттла, а также по модели корабля, которым он неумело управлял (и, как правило, терпел крушение), они с Дарвином были более или менее современниками. Но это далеко не все. Любовь к природе, добросердечное внимание ко всему живому, громадная естественно-научная эрудиция, бесчисленные записные книжки с неразборчивым описанием поразительных открытий, сделанных в экзотических заморских краях… Доктор Дулиттл и «натуралист» с «Бигля» определенно встречались где-нибудь в Южной Америке или на плавучем острове Попсипетль (отголосок тектоники плит) и были братьями по духу. Дулиттловский тяни-толкай – антилопа с рогатой головой как на переднем, так и на заднем конце тела – едва ли удивительнее иных ископаемых и живых образцов, обнаруженных молодым Дарвином[80]. Когда в Африке Дулиттлу понадобилось перебраться через пропасть, множество обезьян схватили друг друга за лапы, образовав живой мост. Дарвин сразу бы вспомнил знакомую картину: муравьи-легионеры, за которыми он наблюдал в Бразилии, делали ровно то же самое. Позднее он изучал примечательную муравьиную склонность захватывать рабов и, как и Дулиттл, опередил свое время в своей страстной ненависти к рабству среди людей. Это было единственным, что повергало обоих естествоиспытателей, в целом отличавшихся мягким характером, в страшную ярость, а в случае Дарвина привело к размолвке с капитаном Фицроем.
Одна из самых пронзительных сцен всей мировой детской литературы описана в «Почте доктора Дулиттла»: Сьюзен, женщину из Западной Африки, чьего мужа поймал злой работорговец Джим Бонс, нашли одну-одинешеньку в крошечной лодке посреди океана. Изнуренная и рыдающая, она склонилась над своим веслом, не в состоянии больше преследовать корабль с рабами. Поначалу она отказывается разговаривать с дружелюбным доктором, полагая, что все белые люди так же злы, как Джим Бонс. Но Дулиттлу удается завоевать ее доверие, после чего он призывает на помощь всю могучую ярость царства