Груздев вглядывается во мглу: где-то неподалеку свои проволочные заграждения. То и дело смотрит он под ноги. Саперы оставили на снегу неглубокие следы. Сейчас это единственный ориентир. Следы доведут до самой «колючки». До своей.
У прохода через проволоку их встречают два сапера. Один из них поднимается и молча ведет дальше. Идут медленней. Впереди немецкое минное поле и за ним спираль Бруно. Еще час назад туда ушли саперы и первая группа прикрытия.
В туманной мгле вспыхивает ракета. Свет неяркий, молочный. Но они сразу же ложатся.
Потом снова скользят по степи, молчаливые, похожие друг на друга и как бы бестелесые.
В свете следующей ракеты Груздев успевает рассмотреть кольца проволочного заграждения. Еще несколько шагов, и дальше по-пластунски.
Прямо на проходе лежит Кирсанов. Он придвигает к лицу Груздева руку, показывает большой палец: все в порядке. Приникает к самому уху. Сквозь тонкую материю капюшона Груздев чувствует горячее дыхание Кирсанова: «3а «колючкой» чисто». Что ж, там мин и не должно быть. Обычно не бывает. Разве что только в бруствере.
Теперь надо затаиться, передохнуть и осмотреться. Алябьев в таких случаях говорит: «Надо прижухнуть».
В полосе поиска стрельбы почти никакой. Автоматы потрескивают то справа, то слева. Это может быть делом случая. А если немцы что-то заметили и приготовили ловушку? Груздев вспоминает ночи, проведенные на наблюдательном пункте. Да, тут всегда вели огонь редко: траншея прикрыта боевым охранением. Но надо еще немного выждать.
Длинная трасса светящихся пуль проносится над головой раньше, чем он улавливает клекот пулемета. Стреляют из первой траншеи. Груздев выжидает еще. Следующая трасса должна пройти левее, потому что окоп боевого охранения от них справа. Груздеву кажется, что он даже различает бруствер. Вот он чуть горбится на фоне неба. Если ползти прямо, они упрутся в конец траншейки, в ее правый фланг. Но этот фланг им и нужно обойти.
Пулемет молчит. Груздев выжидает. Поиск требует дерзости, вдохновения и еще... И еще выдержки. Выдержка — это венец точного расчета. Ну, так давай же, кто кого?
Трассирующие пули летят на этот раз широкой полосой. Пулеметчик стреляет с рассеиванием влево. Тонко звенит колючая спираль. Наверное, пуля попала в проволоку. Но почему он стреляет так низко? Груздев следит глазами за желто-зеленой трассой. Она чуть приподнимается и уносится вдаль, к лесу. Просто в руках дрогнул пулемет.
Груздев тихо толкает Алябьева. Сразу же за проволокой сворачивает влево и ползет почти вдоль заграждений. Надо отсчитать около двадцати метров. Их пятеро. Трое из группы прикрытия остались у прохода.
На перчатки налипает снег. Они начинают скользить. Груздев подносит их ко рту, зубами сдирает заледеневшую корку.
И снова ползет. Над головой с шумом проносится еще одна трасса. Но теперь так и должно быть.
Кажется, двадцать метров позади. Он нащупывает руками рытвину, запорошенную снегом. Это то, что надо. Здесь останутся Марьин и Кирсанов. С пулеметом. Они будут держать под прицелом боевое охранение.
А теперь под косым углом к ходу сообщения. Ползут почти рядом. Алябьев — справа, Булавин — слева. Груздев уходит чуть вперед. У него самые чувствительные руки. Когда до земляного вала остается не более пяти шагов, он снимает перчатки, засовывает их на спине за ремень. Пальцы ощупывают снег, добираются до мерзлого грунта. Чисто. Ногами поддает тело вперед. Чисто. Еще раз. Чисто. Еще...
В бруствере тоже мин нет.
Он отогревает за пазухой руки. Алябьев — справа, Булавин — слева. Локоть к локтю. Молчат. Все оговорено заранее. Нужно ждать. Должен же кто-то пройти по ходу сообщения. Ставка взята на двоих или троих и в крайнем случае на четверых. И самое главное: надо взять «языка» без шума. Иначе отсюда трудно, почти невозможно будет выбраться.
Извилистая щель хода сообщения чернеет перед ними, молчаливая и чужая. Они лежат у самого вала. Груздев чувствует, как у него стынет тело. Мороз крепчает.
Но никто не идет. Тишина, скованная морозом, плотная, почти твердая. И холодная, мертвая. Где-то в стороне стреляют и, наверное, ходят из ячейки в ячейку, а здесь тихо и пусто. Надо надеть перчатки.
Сколько времени? Наверное, они лежат здесь уже целый час. Груздев подтягивает левую руку. Циферблат, как белое пятно, — ни цифр, ни стрелок. Надо еще ближе и на минуту закрыть глаза — снег ослепляет. В темноте он губами отворачивает края перчатки. Часы перед левым глазом. Теперь стрелки видны отчетливо. Прошло всего-навсего тридцать две минуты.
Так всегда. Когда ты на нейтральной полосе, вдали от своих, время останавливается. Каждая минута растягивается в целую вечность. И ты сам как бы заторможен и затерян в зыбком враждебном воздухе. Но это до тех пор, пока не увидишь врага.
Груздев смотрит по сторонам. Перед Алябьевым на снегу — черная ребристая лимонка. У Булавина под рукою нож. Все рассчитал бухгалтер: раз без шума, значит граната не нужна.
Слева стучит пулемет. В первой траншее. Когда слышишь его издали, очередь сливается. Тут он близко и стучит. Это — скорострельный. А впереди, за ходом сообщения, там, где должна действовать группа сержанта Рябых, совсем тихо.
Пистолет — он за пазухой — уже вобрал в себя студеность промерзшего снега и обжигает живот. Надо сдвинуть вальтер в сторону. Груздев приподнимается и... тут же приникает к земле. За ходом сообщения — вначале показалось, что очень близко, — трескуче разрывают тишину густые автоматные очереди. Яркий свет заливает все поле. Очереди частые, лихорадочные. Тело само собой вжимается в снег — оно как-то враз наливается гибкой и подвижной силой. А глаза... Они живут тоже как бы самостоятельно и все видят. Это дается через опыт. Глаза всегда должны быть открытыми.
Огонь ведется на узкой полосе и как раз примерно в полукилометре. Но еще не увидев, Груздев по звукам стрельбы понял: стреляют немцы. А очереди чаще, гуще. Так ведут огонь, когда обнаруживают противника. Значит...
Алябьев одними губами:
— Влипли.
Да, влипли. Там, у Рябых.
А огонь уже охватил весь передний край. Пулемет слева стучит, не умолкая. В яростном припадке клокочут автоматы. В свете ракет — они вспыхивают по всей линии немецкой траншеи — снег горит, слепит глаза, и его отблески становятся такими же острыми, как