Но фронт неуклонно и стремительно продвигался на запад. Задача, поставленная перед ним Верховным главнокомандованием, предусматривала выход к Одеру и захват плацдармов на левом берегу реки. В больших штабах, где учитывалась и взвешивалась вся сложная обстановка, ясно представляли пределы возможного. На правом оголившемся фланге широкой полосы прорыва явно назревала угроза. Противник мог нанести удар из Восточной Померании и отрезать части, наступающие на Берлинском направлении. Ему нужно было противопоставить прочный заслон. И это тоже отнимало силы. А полки все шли вперед и вперед. Солдат жил своими наблюдениями: фриц драпает и надо его гнать. Гнать и гнать, а там...
— Сколько до Берлина?
Еще неделю назад они выверяли расстояние до Германии. Теперь тысячи глаз искали на дорожных таблицах только это слово — Берлин.
— Так сколько же до этого чертового логова?
— С утра было сто десять. А сейчас посмотрим... Ишь ты... восемьдесят. Значит, тридцать еще отмахали.
Вступали в перестрелки, ходили в атаки и снова:
— А ну, глянь на столб.
По колонне неожиданно катилась команда:
— Воздух!
Падали в кюветы, переворачивались на спины, упирали в плечи приклады. А над дорогой, на две половины разваливая небо, проносились с грохотом «мессершмитты». Совсем низко. Один за другим. Брили колонну из пулеметов и пушек и под конец, когда выходил боезапас, сыпали на дорогу гильзы.
Стрелки вставали, стряхивали с себя снег.
— Скажи ты, как в сорок первом.
— Малость есть. А все-таки Федот, да не тот. Теперь мы на ихой земле.
— Наших чего-то не видно.
И смотрели на небо, и прислушивались. Своих самолетов, действительно, не было.
— Аэродромы, должно, отстали. Полтысячи километров пройдено. А немец летает теперь из Берлина.
И опять шли... Всматривались в леса, следили за дорогой, на ходу стирали с автоматов и винтовок снежную пыль. Что там оно на далеком правом фланге, что на левом, — об этом и разговору нет. Главное — хорошо делать свое дело. Тут и все солдатские заботы и корень окопной мудрости. Не видно своих самолетов — значит, причина тому имеется. А «мессершмитты»... Лучше наблюдай за небом, опять же и винтовка против них оружие: целься поточнее да глаза не закрывай. И еще... Маскируйся. Как? Очень просто. Не на маскхалатах свет клином сошелся. Можно и по-другому укрыться. Небось, учили. А теперь глянь на первую роту...
— И когда они успели?
— С ночи запаслись. На том складе трофейном, где ты шоколад искал. Тебе захотелось сладкого, а они...
— То-то же я дивился: зачем, думаю, они берут простыни, в нашем деле вроде ни к чему.
— Соображать надо. С вечера еще «мессеры» летали. Так-то, шоколадник.
— А чего ты ругаешься? Было бы хоть за что... Хочешь — на, возьми. Никакого в нем вкусу, одна горькота.
— Спасибо. Чужим не пользуемся, особливо немецким.
— А как же с этой вот... мануфактурой?
— То дело другое. Для военных надобностей. Соображай, шоколадник.
— И чего ты учишь? Сам-то тоже не замаскированный.
— А мне это и не очень нужно: я, брат, кадровый. Укроюсь так, что переступишь, а не приметишь.
— Выдумаешь тоже...
— Не веришь? Да раз на учениях, знаешь, что приключилось?! Тебе такое и не снилось.
— Ври, послушаем.
— А чего врать-то? Было. Вечером случай произошел, в лесу. Замаскировался я это, а тут парочка... Топчутся рядом, вздыхают. Она и говорит: «Давай, Мишенька, сядем. Вот дерево поваленное». И угнездились мне на спину. Целый час, как голубки, ворковали.
— И ты...
— А я терплю.
— Ну, а дальше?
— Дальше Мишенька вытаскивает перочинный нож и начинает вырезать на моей спине сердце со стрелой.
— Ну?
— Опять терплю.
— Врешь.
— Тут вру. Объявился я перед ними. Она в обморок, а он — отчаянный парень — на меня кидается: «Что ж ты, такой и разэтакий, любовь мою портишь!»
Смеются. Старая побаска. Однако все-таки смеются.
А на дороге снова:
— Воздух!
Наутро не узнать колонны. Солдаты в белых накидках. От плеч — до пят. Лошади тоже в белом — только хвосты и головы видны.
Глянул назад Алябьев и руками развел:
— Прямо тебе рыцари!
Булавин подтвердил:
— Рыцари и есть.
А еще через день в лица им дохнула сырая и вязкая волна того спертого, неприятного, тепловатого воздуха, который исходит как бы из самой земли, избавляющейся перед своим весенним обновлением от всего наносного и нечистого. Дорога почернела, под ногами хлюпало.
За лесом гудел бой. Воздух, серый, словно окрапленный жидкой грязью, вздрагивал от сдвоенных выстрелов танковых пушек. Пулеметы клокотали глухо, словно в упор долбили землю.
Объявили привал. Майор Барабаш собрал командиров батальонов и специальных подразделений. Груздев был тут же.
В жизни полка начиналась новая полоса, и это чувствовалось по всему. Оно как бы носилось в воздухе и накладывало свой отпечаток на людей. Лицо у майора худое, а массивные плечи опущены, точно придавлены большой тяжестью.
— Слушайте приказ. Противник занимает оборону по окраине Кюстрина. Город разделен Одером. На этой стороне жилые кварталы, на той — крепость. Справа и слева захвачены плацдармы. Наши части переправились по льду, — мост у немцев. Мы будем действовать на участке соседа, слева. Задача: расширяя плацдарм, обойти крепость и соединиться с частями, которые действуют на плацдарме справа и идут нам навстречу.
* * *
Через реку уложен настил. Еще прошлой ночью. Бревно к бревну. За день под толстыми кряжами протаяло. К вечеру похолодало, и бревна вмерзли в лед, каждое в своей бороздке.
Шли, взяв большую дистанцию между взводами, — переправа все-таки ненадежная. На льду густо чернели воронки. Под ногами потрескивало.
— Как же танки? — спросил Булавин.
— А ты что, не видел? — Алябьев приостановился, постучал каблуком по бревну. Настил, как живой, качнулся, сбоку в воронке плеснулась вода. — Теперь танкисты будут загорать в лесу, пока мост не отобьем.
Серая ночная мгла быстро поглотила правый берег. Левого совсем не видно. Но он был не так уж далеко — метрах в трехстах. Это угадывалось по звукам выстрелов. Плацдарм, в сущности, крошечный.
Они были уже на середине реки, когда над головами поперек колонны со звонким треском пронеслась пулеметная трасса. Пули — красные и крупные, как головешки, — рвались в воздухе.
— «Собака»?