Лукашов осветил фонариком углы:
— Тут вот портфель...
Они осмотрели его содержимое уже наверху. Карта, покрытая стрелами и условными значками, бумаги с большими рыжими печатями. На одном из документов стояла подпись Гитлера.
* * *
Майор Барабаш долго разглядывал карту и бумаги, потом аккуратно уложил их в портфель.
— С Запада на Восточный фронт немцами передвинуто одиннадцать дивизий, из них четыре танковых. Понимаешь, разведчик?
Усмехнулся:
— Ты-то понимаешь. Поймут ли союзники?
Протянул портфель:
— Доставить в штаб дивизии. Отправляйся сейчас же.
Но тут же остановил Груздева:
— Как его фамилия?
— Полковник Вагнер.
— Не того... Разведчика нашего.
— Сидоренко.
— Тот, что из медсанбата? Сидоренко... Ну, иди.
Когда Груздев спустился вниз, Сидоренко лежал возле стены, уже наглухо укрытый плащ-палаткой. Из-под ее края виднелись туго зашнурованные ботинки. Они были еще крепкими, их бы вполне хватило, чтобы дойти до Берлина. Не дошел.
— Алябьев, останешься за меня. Я в штаб дивизии.
* * *
А в полдень, когда он возвращался в полк, дорога привела его к перекрестку. Сбоку из леска, мягко покачиваясь, выбирался на магистраль санитарный автобус.
Они увидели друг друга одновременно. Наверное, автобус еще не остановился, и Оля выпрыгнула на ходу — ничего этого он не заметил. Увидел как-то сразу, прямо перед собой ее глаза. Зеленые, искрящиеся. Прежние-прежние. Свои-свои.
— Вот мы и встретились.
Это были ее первые слова. Она говорила еще что-то, но он не понимал, стоял, бессильно уронив руки, и смотрел на нее, и смотрел... И тогда Оля придвинулась к нему вплотную и положила голову на автомат, висевший у него на груди. Наверное, ей было неудобно, и она отстранилась и сама передвинула автомат ему за спину, и прижалась к Груздеву всем телом.
Он наклонился и поцеловал ее в голову, в жесткое сукно ушанки.
— Оля, ты?
Он поднял ее на руки.
— Оля, мне нужно сказать тебе так много...
И снова поцеловал — опять в сукно ушанки, и посмотрел на автобус.
— Не надо.
— Что?
— Не надо.
— Что?
— Не надо смотреть на автобус.
Но туда нужно было смотреть. Задние дверцы распахнулись, высунулся солдат с рыжими прокуренными усами, уже немолодой, в смятой, насунувшейся на самые глаза шапке. Наверное, санитар:
— Сестра! У сержанта... ранение плеча... Кровь пошла.
Она еще смотрела на него, но уже сделала какое-то движение, и он опустил ее на землю. Оля быстро пошла к автобусу, не оглядываясь, и только у самой дверцы, обернулась:
— Подожди... Я сейчас.
Она не возвращалась долго, и он подошел к автобусу. Из кабины на него внимательно глядел такой же, как санитар, уже немолодой солдат.
— Встретились?
Спросил приветливо, а лицо было серьезным и даже немного сердитым.
Груздев спросил:
— А вы что... знаете?
— Знаю. Все знаю.
Протер перчаткой переднее стекло и совсем тихо повторил:
— Все знаю.
И еще тише:
— Ты, парень, ее... береги. Всем нам теперь друг друга беречь надо. А она... Жизнь у нее трудная, тяжелых возит. Всех подбадривает, смеется, а сядет в кабину... Один я знаю, да теперь ты... Вернется в кабину — плачет. За чужую боль. И своих всех потеряла. Да это тебе известно. У самого такое... дело, сам понимаешь...
Он понимал, он все помнил. И за себя и за нее. Были, были эти три года, и их не забыть, не вычеркнуть из жизни.
А она уже спрыгнула с лесенки и звала его. В глазах искорки, точно солнце играет на зеленой речной ряби. Но вдруг они потемнели. Прошло облако по небу и заслонило свет. И погасли веселые огоньки. Но облако было все-таки ни при чем. Тени всплыли из глубины. И тогда глаза сказали: «Все, что я знаю, знаешь и ты. Но об этом не надо. Это забыть нельзя, но говорить не надо».
Он кивнул, точно подтверждал: «Не надо», но Оля снова позвала его:
— Толь...
Это было новым. Раньше она так его не называла.
— Толь... Мы сейчас поедем. Сержанту плохо и нужно быстрее... Толь, я знала, что мы встретимся. Но мы всегда были вместе. Правда? Толь... ты приходи почаще. И я буду приходить.
И тихо подвигалась к кабине и вела его, взяв за обе руки.
— Толь.. И еще пиши. И я буду писать.
Открыла дверцу.
— Толь... Теперь уже скоро. Но нам нужно ехать.
Сдавила своими маленькими ладонями его руки и легонько оттолкнула.
Хлопнула дверца. Она говорила еще что-то, уже из-за стекла, но он слышал лишь одно слово:
— Толь...
Взревел мотор, и автобус тронулся. И только тут Груздев понял, что так ничего ей и не сказал. Колеса вертелись все быстрее. Груздев побежал и догнал автобус, и даже прикоснулся к его задней стенке.
— Оля! Оля!
Наверное, она не слышала, и он остановился и стоял, пока автобус не скрылся с глаз.
А сердце билось и распирало ему грудь и поднимало его к голубому, уже почти сплошь чистому небу.
Он ждал этого три года. Ждал с тех пор, как ушел из дому. Ждал и верил: будет, будет!
Война увела их за тридевять земель. Но они все-таки встретились. Это должно было произойти.
Они встретились за тридевять земель, чтобы снова разойтись. Но теперь уже не надолго... Ими отдано слишком многое, и у них не может быть взято последнее. Не может!
На западе, у горизонта, там, где еще ползли над землею тучи, громыхала артиллерийская канонада. В небе вспыхивали черные дымы шрапнели. Война оставалась войной. У нее нет ни выходных, ни даже часовых перерывов. Один большой бой. И свои законы, которые очень часто нельзя уложить в человеческие понятия. Свои! Железные, беспощадные, грубые, как рваные осколки.
Груздев шел на запад. По твердой, еще зимней дороге. Строго на запад. Если шагать и шагать — за день можно дойти до Берлина.
Примечания
1
Бэ-ка — боевой комплект.
2
Кто там?
3
Пошел к черту! Стучи!
4
Эти свиньи всегда крепко спят.
5
Стучи!
6