Поль Гези
Благотворительность
Осенью парк Монсо погружается в таинственную, нежную и возвышенную меланхолию. В нем незаметно следов грубого обнажения, которым в это время отличаются обыкновенные леса и сады, выставляющие свою наготу без всякого прикрытия. Большая часть деревьев этого парка сохраняет свой летний наряд. Те же деревья, которые жестокая природа заставляет сбрасывать свой убор, делают это в высшей степени скромно. Не успеет упасть лист, как его уже поднимают и прячут. Здесь не видно хороводов дико вертящихся листьев, растрепанных и бесстыдных, как танцорки Мабили.1 Каждое утро аллеи парка выметают, зеленые лужайки подчищают, ковры из плюща подрезают, в цветниках кокетливо подвязывают бордюры. Только исчезли уже летние цветы; общий тон принял однообразный, тусклый оттенок; преобладает темная зелень, она выделяется там и сям между черными стволами деревьев или колонками из серого камня.
— Темнозеленый цвет и коричневая опушка чудесно подходят друг к другу, — проговорила г-жа Вирман, жена известного банкира с улицы Лисбон, оглядывая как-то после полудня в ноябре 1877 году шлейф своей шелковой юбки; затем внезапно охваченная порывом материнской нежности, она позвонила своей горничной.
— Скажите Тому, — приказала г-жа Вирман, когда вошла горничная, — запрячь коляску, а Жермене — привести ко мне Гастона; я поеду с ним сегодня в парк Монсо.
Обыкновенно она предоставляла бонне Жермене водить на прогулку своего сына, 4—5 летнего мальчугана, в то время, когда сама отправлялась в Булонский лес.
Вскоре прибежал Гастон, сияющий от удовольствия. Спустя несколько минут коляска умчала и доставила их на главную аллею, пересекающую парк.
Минувшей ночью был легкий мороз. Местами в тени, под деревьями, еще были заметны белые следы инея. Воздух был свежий, но сухой, и дышалось легко. Г-жа Вирман, тепло закутанная в русскую шубку, с муфтою в руках, прогуливалась, с удовольствием вбирая в себя чистый воздух. Около нее бегал Гастон, подпрыгивая ежеминутно, как молодой козленок. Время от времени она посылала ему свои улыбки. Мальчик, одетый в курточку и панталоны из черного бархата, с барашковой шапочкой на голове и широким белоснежным батистовым воротничком вокруг шеи, был прелестен. Мать смотрела на сына с гордостью, сравнивая его с другими детьми одинакового возраста, бегавшими по парку; среди них не было ни одного, одетого с таким изысканным вкусом. Затем, переносясь мыслью к самой себе, она испытывала приятное чувство от прогулки по этим аллеям, усыпанным мелким гравием. Лицо ее, которое она выставляла без боязни под безвредные лучи осеннего солнца, сияло под легким, едва заметным, налетом, рисовой пудры. Восхитительный день! И что за приятная вещь это — жизнь!
Гастон увлек свою мать к Навмахии, где двигалась целая флотилия уток. Он долго забавлялся, смотря с какою прожорливостью они глотали кусочки хлеба, которые он им бросал. Затем он закричал :
— Мама, дай мне су.2
— Су, переспросила г-жа Вирман,—зачем тебе?
— Я хочу купить сладких трубочек у г-жи Самсон. Жермена мне всегда дает су, когда мы с ней бываем здесь.
— Но у тебя дома много конфет, каких ты только хочешь и они гораздо вкуснее.
— Ах, нет, мне больше нравятся трубочки; я тебя сейчас поведу, ты увидишь, это очень красиво; повертывают ручку, выскакивает номер, и дают столько трубочек, какой номер; если номер три, дают три трубочки; самый большой номер — 12, но я его никогда не получал... Ну, пойдем-же мама!
— Хорошо, — ответила г-жа Вирман, — пойдем к Самсон.
Гастон, хлопая от восторга руками, побежал вперед. Добежав до ворот парка, выходивших на бульвар Курсель, он весело закричал: „Здесь“ и указал на старую женщину, сидевшую за решеткой парка на низенькой скамейке перед бочонком из листового железа.
Г-жа Вирман ускорила шаги и дала мальчику обещанный су.
Гастон повертывал ручку бочонка с сосредоточенным вниманием и нетерпением, а г-жа Вирман машинально взглянула на торговку. Ей бросилось в глаза длинное, страшно худое, желтое лицо с зеленоватым оттенком; кожа на нем была изборождена во всех направлениях на подобие пергамента. Среди этого лица с трудом можно было различить два печальных глаза с потухшим взором, погруженные в глубокую думу. Г-жа Вирман увидела, как ее спина, плохо прикрытая худеньким черным шерстяным платком, вздрагивала от малейшего порыва ветра. Барыню охватило волнение. Почему эта женщина с таким страдальческим видом сидит здесь, предоставленная суровой погоде, вместо того, чтобы находиться в теплой комнате, па попечении родни? Что заставляет ее продавать сладости у ворот парка? Разве у ней совсем нет средств? Разве у ней нет ни мужа, ни сына, ни дочерей? Ее торговля, вероятно, дает ей лишь несколько су, — как-же она может существовать? Тысячи подобных вопросов вертелись в голове г-жи Вирман. Ее охватила жалость. Она почувствовала такой же холод, как и старуха, и инстинктивно закутала свою шею шелковистой опушкой воротника.
В этот момент Гастон закричал: — Десять, мама, у меня десять! и он звонко и с гордостью раз двадцать повторил это слово. Бесцветные пальцы торговки подняли крышку бочонка; она медленно достала оттуда пачку трубочек и отдала ее Гастону, который уже держал наготове протянутую руку.
Г-жи Вирман, оторванная на минуту от своих мыслей радостными восклицаниями сына, вынула из портмоне пять франков, положила их на бочонок и хотела уйти. Но торговка подняла голову, и не говоря ни слова, выразительным жестом указала барыне на монету. Та поняла.
— Простите, — пробормотала г-жа Вирман смущенным тоном, взяв деньги обратно, и задумчиво удалилась с Гастоном, который между тем аппетитно грыз свои трубочки.
Старая торговка осталась сидеть, продолжая дрожать от холодного ветра; ее глаза снова погрузились в тяжелую думу.
В продолжение всего этого дня перед глазами г-жи Вирман два или три раза проносился образ старой торговки с желтым лицом и потухшим взором, и каждый раз он причинял ей легкое беспокойство.
В тот-же вечер в своем салоне она рассказала о старухе г-ну Буаво, отведя его для этого в сторону. Она просила его осведомиться об этой женщине, повидать ее и, если возможно, помочь ей. Буаво, рассыпавшись в комплиментах, обещал исполнить все, о чем она его просит. И светская дама с успокоенной совестью принялась болтать самым оживленным тоном с своими соседями — двумя молодыми людьми, о будущем бале в австрийском посольстве.
Буаво было шестьдесят лет; с своими седыми волосами и бакенбардами, с гладко выбритым подбородком, в ботинках на