Он приходил в экстаз, устремляя глаза в небо, когда рассказывал о добродетелях сестер св. Викентия и т. п., о братьях христианских школ, о монахах и монахинях разных видов и одеяний. По его мнению грех против целомудрия был самым предосудительным. Однако об его экономках по временам ходили очень странные слухи. Буаво участвовал в нескольких духовных обществах. Он состоял секретарем благотворительных комитетов устраиваемых в предместии св. Гонория. Он отдавался делам с такой старательностью и кротостью, что всех умилял. Он бегал по чердакам, посещал мансарды, изучая с тщательною заботливостью настроение духа несчастных, которые обращались за помощью. Его помощь не попадала в ненадлежащие руки, она шла только к тем, благочестие которых было вне сомнения, и сопровождалось трогательными поучениями, отдававшими деревянным маслом. К нему-же обращались дамы предместья из денежной аристократии, когда в их сердцах разгорались порывы благотворительности.
На другой день после беседы с г-жей Бирман Буаво отправился по ее делу. Он скоро узнал, что торговка сладостями живет в улице Аниер. Буаво пошел по указанному адресу, где привратница при имени г-жи Самсон закричала: „Шестой этаж, дверь направо!“ Буаво, как человек привычный к подобным восхождениям, поднимался медленно по грязным, избитым ступеням темной лестницы, останавливаясь изредка, чтобы перевести дух.
Комната, которую занимала торговка, освещалась крошечным окном, проделанным в крыше. Длинные темнорыжие полосы, спускавшиеся по стене от нижних углов окна и доходившие до пола, указывали на обычный путь дождя. Два грубых простых соломенных стула, с прямой спинкой, тощая плоская кровать, прикрытая коротким одеялом, составляли всю меблировку этой узкой комнаты. В комнате было так холодно, что при входе захватывало дыхание. Буаво предусмотрительно застегнул свой сюртук.
— Г-жа Самсон? — спросил он входя.
— Да, — ответила изможденным голосом старая торговка слегка приподнимаясь со стула стоявшего у камина, где слабо мерцали три или четыре тонких полена.
— Меня прислала к вам г-жа Вирман.
— Кто это г-жа Вирман? — спросила торговка.
— Очень богатая особа, которая видела вас в парке Монсо и желает вам добра.
— Нет больше никого на свете, кто пожелал-бы мне добра, — медленно произнесла женщина, как-бы говоря сама себе.
— Г-жа Вирман, — продолжал своим сладким голосом Буаво, не обращая внимания на это замечание, — желает быть вам полезной; она думает, что вы бедны.
— Да, я очень бедна.
— Она желала-бы прийти к вам на помощь.
— Я не прошу милостыни.
Буаво на минуту замолчал.
— У меня не было намерения обидеть вас, — возразил он, еще более смягчая свой голос, — не желали-бы вы, например, получить дров, теплой одежды ?
— У моего сына нет ни дров, ни теплого платья.
— У вас есть сын?
— У меня был сын и внук. Мой четырехлетний ангел умер во время осады. Он был болен. Доктор говорил, что ему нужно было давать молоко. Но молока не было... не было только для нас.
— А ваш сын?
— Мой сын далеко, очень далеко, за морем; он находится в той проклятой стране, которую вы называете Новой Каледонией3. И разбитый голос старухи, произносившей эти последние слова, был полон острой горечи.
— Давно он там?
— Его арестовали версальцы 3 июня 1871 года; я его видела еще раз в тюрьме, затем я его больше не видела... Вот уже шесть с половиной лет!
С трудом было можно расслышать эти слова, заглушенные рыданиями.
Буаво не знал, что сказать. Эта безысходная печаль, такая простая в своем выражении, стесняла его.
— Религия, сударыня, — нашелся он наконец, — утешает... .
— Религия?! — воскликнула бедная женщина, поднимая голову, наклоненную над камином и смотря прямо в лицо своему собеседнику, — религия! я не хочу знать вашей религии; священник донес на моего сына.
— Он исполнил, без сомнения, свой долг, — заметил набожно Буаво.
— Разве долг заключается в том, чтобы отнимать у матери сына?
— Но, ведь, ваш сын был преступник; он поднял оружие против Версальского собрания.
Глаза торговки сразу потеряли свой тусклый свет и заблестели.
— Сударь, — сказала она с такой силой, какой нельзя было даже подозревать в этом старом, измученном теле; голос ее похожий на хрипение, звучал теперь удивительно торжественно, — я не знаю, кто вы такой и что вы думаете; я необразованная женщина, я — дочь, жена и мать простых рабочих: но я много думала во всю свою жизнь. С тех пор, как я лишилась моего сына Мишеля, я только и делаю, что думаю. Послушайте, мне остается немного жить; люди вашего положения, может быть, могли-бы кое-чему поучиться у нас.
— Мой отец, — начала она рассказывать изумленному набожному человеку, — участвовал в великой революции. Он сохранил о ней воспоминания, которые постоянно воодушевляли его; когда он рассказывал о революции, лицо его начинало сиять. Я, как сейчас, помню его глаза: они тогда походили на два горящих угля. Я не смогла-бы повторить вам того, что он говорил, но это волновало меня, и я очень хорошо чувствовала, что в то время делали много для бедного люда и уже не презирали его так, как это бывало ранее.
Мой отец был честный человек, много работал, никогда не ходил в кабак, никогда не лгал; он говорил только о том, что он видел.
Буаво хотел прервать старуху. Она остановила его жестом и продолжала:
— Еще многое нужно было сделать после революции: бедняки потеряли часть того, что они получили; немало было всяких беспокойств; жить стало труднее. Мой отец и его друзья не раз говаривали между собой: — „Ах, если бы вернулась республика!“ — Но их было немного таких, которые думали так: в то время, о котором я вам рассказываю, это было более 50 лет тому назад, большая часть рабочих еще мечтали о том человеке, который умер на острове св. Елены4. В 1830 году — я была уже замужем, — у меня только что