Фр. Теодор Дишер
Моды и цинизм
Вступление
Немецкий ученый, Фр. Теод. Дишер разразился в одном из небольших немецких журналов грозной филиппикой против безумия и неприличия нынешней моды. Совершенно не стесняясь в выражениях, он вызвал против себя громкие обвинения в цинизме, и теперь выступает на свою защиту с целым трактатом «о цинизме», приложенном им к прежней статье о модах, в котором он весьма пространно старается доказать, что циничен не тот, кто говорит о неприличных поступках, а тот, кто поступает неприлично, т. е. иными словами, не он, разбирающий моды, а те, кто носит эти моды. Не вполне соглашаясь с доводами почтенного ученого, мы сочли нужным выпустить или сгладить наиболее сильные его выражения. Очистив статью также и от многочисленных длиннот, бесполезно утомляющих внимание, мы в таком виде предлагаем ее читателям.
От переводч.
Учить дураков — признак глупости. Надо быть глупцом, чтобы писать о модах, надеясь хоть сколько-нибудь содействовать исцелению всеобщего безумия. Но зачем-же и писать тогда? спросите вы. С какой целью? Зачем-же непременно цель? ответим мы. Как будто все должно иметь цель? Не цель, а причину, основание, должно иметь все, и наша настоящая статья имеет также свое основание: мы пишем для будущих поколений, перед просветленным взором которых, нынешние моды явятся смешной карикатурой, а мы слепыми, неразумными их последователями. Пусть же потомки наши узнают, что не они первые прозрели, что не все мы шли, не рассуждая, подобно стаду баранов, туда, куда нас вела мода, что сознание существовало всегда, во все времена. Жалобы и насмешки на тщеславие и безумство моды также стары, как и сама цивилизация. Не говоря уже о более или менее известных сатириках XVIII, XVII, XVI, XV и в особенности XIV века, в средине которого, впервые после исчезновения классической древности, начались дикие вакханалии моды, мы готовы прозакладывать голову, что и египтяне, и ассирийцы, и персы, и древние индийцы, имели своих Ювеналов и Раблэ, хотя имена их не дошли до нас. Большая часть этих прозревавших считала возможным исправление, что, надо сознаться, отнимает значительную долю верности и ясности их взгляда, но как-бы то ни было, они видели, следовательно возвышались уже над слепой толпой своих современников. К тому же, человеку так свойственно надеяться, что право нельзя особенно осуждать их за сладкое заблуждение, будто они могут способствовать наступлению лучших времен.
История моды нераздельна с историей нравов; кто осмеивает платья, осмеивает и нравы известной эпохи — со смехом или с едким сарказмом, грубо или тонко, смотря по предмету и настроению минуты.
Резко или тонко? Грубо или деликатно? Вот великие вопросы для того, кто живописует пером! Говоря о модах, приходится говорить преимущественно о женских модах, и все эти шляпки, юбочки, ботинки, точно теснятся к нам, говоря: „поделикатнее! Не будь невежей“! Право, нужно иметь каменное сердце, чтобы остаться глухим к этим просьбам и не сделать всего от себя зависящего, чтобы угодить им. Но, что делать? Невозможное — невозможно!
И так начинаем.
Мы считали кринолин символом второй империи во Франции, ее надутой лжи, ее легкомыслия и наглости. Империя пала, мы начали надеяться на появление иных Форм, выражающих собою победу правды над ложью. И правда явилась, но не та правда, о которой мы мечтали. Парижское общество успело, еще до падения империи, ввести в женские моды другую черту своей нравственной физиономии, и не только республика приняла и поддержала новую Форму, но даже жены и дочери героев-победителей, вместе с прочими своими европейскими сестрицами, поспешили надеть на себя и свято хранить эту новую яркую эмблему распущенности парижских нравов, составляющую резкую противоположность знаменитой юбки с обручами.
По новым понятиям о красоте, платье должно кроиться узко и стягиваться поперек — ну вот! первое препятствие! Как тут прикажете выразиться поделикатнее? Поперек пластичной выпуклости середины корпуса? Или: известной местности, внутри которой совершается пищеварение? Но не будет-ли это циничнее, чем сказать прямо: поперек живота? Вот, как трудно выполнить доброе намерение, выражаться тонко, элегантно и грациозно!
Но, спросим мы: каково-же при таком покрое платья немолодым и нестройным? Казалось-бы, мода должна быть так устроена, чтобы и эти последние не краснея могли показываться в люди. А возможно-ли это при таком покрое, который выставляет наружу живот? Для молодых еще туда-сюда, еще можно примириться. Но зрелые, перезрелые, тучные? Кому не приходится по сто раз на день глядеть с отвращением на плотно перетянутые, выступающие вперед животы! Казалось бы, против такого обличительного покроя все обличенные должны выступить с копьем и мечом или по крайней мере с кочергой! Ничуть не бывало! Старые свищут, как поют молодые, и старухи и толстые самодовольно выставляют на показ свои животы на улицах, в театрах и в гостиных. Быть толстой — не составляет еще стыда. Мы не спартанцы, которые изгоняли своих растолстевших граждан; но зачем же выставлять на показ, зачем указывать пальцем на это, во всяком случае, неграциозное украшение.
Пойдем далее. Если платье обтянуто на животе, то бока и бедра обрисовываются уже в неизмеримо большей степени, чем в платье, падающем свободными складками. Мы вовсе не хотим высказать нелепого требования, чтобы женщина скрывала изящные линии своего стана, обусловливающие, в конце концов, ее назначение; не восстаем и против некоторого щегольства формами, потому только, что это щегольство производит известное впечатление на другую половину человеческого рода; но на все должна быть мера, а здесь мера эта приступается самым грубым образом. В особенности, когда женщина сидит, натянутое платье так рельефно обрисовывает все подробности ее фигуры, что даже самый неконфузливый мужчина невольно краснеет за женщину, нашедшую способ являться в платье — голою!
Мы слышим заранее раздраженный и негодующий ответ: „чистому все чисто; честная женщина не замечает и не сознает того, что хочет видеть ваш греховный взор“. Но нас не убедишь этим. Мы знаем с какой жадностью невинные создания набрасываются на все нечистые выдумки моды, и потому продолжаем не смущаясь.
Той же откровенной обрисовке Фигуры, служит и другая часть женского платья. Как известно, колени женщины несколько вогнуты; это обусловливается шириной бедер, а ширина бедер — самым назначением женщины. Платье, падающее свободными складками, стыдливо скрывает эту особенность строения, нынешняя же мода намеренно выставляет ее. Оставив пониже бедер столько ширины в платье, сколько безусловно необходимо для передвижения ног, она снова стягивает его у колен.