Я наклоняю голову, на лбу морщинки.
— К чему готов?
Он освоил язык тела, предположительно благодаря военной подготовке, и трудно расшифровать, когда он расслаблен или напряжен. Со мной все наоборот. Я практически открытая книга.
— Готов поехать домой. Это большое давление. — он смотрит в свою кофейную кружку. Это первый признак, который я вижу, что он чувствует себя некомфортно из-за своей семьи. Такое ощущение, что я затрагиваю уязвимое место под его прочной, как танк, внешностью.
— С чего бы там быть давлению? — честно говоря, я не знаю, потому что да, я чувствовала его со своим двоюродным дедом, но я всегда представляла, что будь это мои родители, я бы его не чувствовала. Что когда я войду в дверь, я просто почувствую заботу людей, которые любят меня безусловно. Теперь я задаюсь вопросом, была ли я наивна.
— Я пошел на службу в восемнадцать и разбил сердце мамы. Когда я решил стать рейнджером, я разбил его окончательно. Я заставлял ее годами беспокоиться обо мне. Возвращение домой иногда кажется стрессовым, потому что они хотят вернуть того восемнадцатилетнего парня, а я не уверен, что я все еще тот парень.
— Люди меняются с возрастом.
— Да, но армия берет мальчика и превращает его в мужчину примерно за шесть недель или меньше. До Армии я был… — он смотрит на улицу, улыбается и качает головой. — Беззаботным. Шутником. Эта версия меня — та, которую она хочет видеть переступающей порог. Не озлобленный, угрюмый интроверт.
Мне нестерпимо хочется прикоснуться к нему и сказать, что он не должен так себя чувствовать, но я заставляю себя держать руки сжатыми вокруг теплой кружки с кофе.
— Судя по всему, что ты рассказал мне о своей матери, похоже, она будет просто счастлива, что ты дома и в безопасности.
Он кивает, словно соглашаясь со мной, но выражение его лица говорит, что он не так уж уверен.
— Ладно, теперь ты знаешь, почему я не против тянуть время. Если бы я действительно спешил домой, я бы уже давно отвез нас в аэропорт. — он смотрит на меня, и почему-то мне кажется, что его слова имеют… больший вес. Я просто не знаю, какой.
— Да, я знаю, — говорю я тихим голосом.
— И тебя нормально останавливаться у каждой мало-мальски уникальной вещи, которую мы находим? Я бы подумал, что ты торопишься к своему мужчине. — он отпивает кофе, но не отводит от меня взгляда. — Расскажи мне о нем.
Все часы, которые мы провели вместе в машине, а он никогда не спрашивал. Почему он хочет знать сейчас? Сначала я действительно хотела спешить, но… не знаю. Я все меньше и меньше думаю о Картере.
— Сразу после сеанса у гадалки я бы села в самолет той же ночью. Казалось, что время не на моей стороне. Но теперь, я не знаю. Я все думаю, было ли все, что она сказала, действительно о нем, или я ошибаюсь.
— Ты и правда кажешься импульсивной, — говорит он и бросает на меня извиняющийся взгляд.
Я отмахиваюсь.
— Я такая. Всегда была. Не уверена, почему. Мои родители погибли, когда мне было девять, и я думаю, что это может дать понимание, что завтра тебе не гарантировано, поэтому ты хочешь успеть все, но я не знаю в этом ли причина. Может, это я такая сама по себе. Может, я была бы такой, даже если бы не потеряла родителей.
Он хмурится, и его голубые глаза наполняются сочувствием.
— Мне жаль твоих родителей.
Официантка подходит и избавляет меня от обычной неловкости отвечать на это заявление. Она ставит перед нами тарелки с едой, и я стаскиваю с его тарелки картофель фри. Он поворачивает тарелку так, чтобы картофель фри был обращен ко мне, словно предлагая мне взять сколько хочу.
— Так почему ты на самом деле едешь через всю страну в поисках любви? Любви, от которой ты уже отказалась?
Я усмехаюсь.
— Почему у меня ощущение, что я на шоу доктора Фила?
— Тебе не обязательно отвечать на то, чего ты не хочешь, но я не знаю. Я хочу узнать тебя получше. Мы вместе в этом приключении, и дерьмо продолжает происходить, и хотя мне кажется, что я знаю тебя хорошо, я мало что знаю о твоей жизни, если это имеет смысл.
Я понимаю. Я знаю, что когда Трэ голоден, он становится беспокойным в машине. Если он хочет спать, он ищет перекус. Он всегда настаивает на том, чтобы сначала заправиться, затем припарковать машину на месте, чтобы сходить в туалет, никогда не оставляя машину у колонки. По утрам он молчалив, но не ворчливо или грубо. И он всегда позволяет мне заказывать первой и пробовать еду первой. Но я ничего не знаю о его реальной повседневной жизни, его семье, его работе рейнджером. Это странно, теперь, когда он об этом заговорил.
— После смерти моих родителей я пошла жить к моему двоюродному деду. Я никогда по-настоящему не чувствовала себя любимой им, скорее обузой, свалившейся на него. Он недавно умер, и с его смертью и похоронами меня просто осенило, понимаешь? Я — последняя из всей моей семьи. У меня больше никого нет. Гадалка сказала, что я отталкиваю людей, и она была права. Я думаю, если я не возьмусь за ум, то умру в одиночестве, как она и сказала, и как мой двоюродный дед. И у меня нет внучатой племянницы, которая приедет жить ко мне когда-нибудь, так что я проведу жизнь третьей лишней со своей лучшей подругой и ее мужем. Он, наверное, в какой-то момент нанял бы киллера, чтобы прикончить меня, просто чтобы они могли побыть одни.
Он смеется так сильно, что подносит салфетку ко рту, и его кадык подпрыгивает при большом глотке.
— Ты молода. У тебя много лет впереди, чтобы найти идеального парня.
Я пожимаю плечами.
— Если я найду другого, мне придется приложить все усилия, чтобы узнать его. По крайней мере, с этим он уже знает мои недостатки.
— Какие именно? — его выражение лица такое, словно он еще не провел со мной несколько дней в маленькой машине.
Я бросаю на него насмешливый взгляд.
— Ты уже их знаешь. Я громкая, импульсивная, неряшливая, безработная, без семьи. Мне действительно нужно продолжать?
Он качает головой.
— Вот тут ты ошибаешься. Быть безработной —