Я прислонила рюкзак к ножке стола и села напротив.
— Мама.
Она с трудом сфокусировала на мне взгляд и тяжело вздохнула.
— Только не это, Иви.
Я сглотнула.
— Пожалуйста, мам, постарайся понять. Мне нужно увидеть мир за стенами этого дома.
— А что там можно увидеть? Страдание? Людей, которые голодают? Посмотри телевизор, если так хочешь познакомиться с миром. Ты же знаешь, что я права.
Мы смотрели новости вместе. Каждая похищенная девушка, каждая студентка, которой подсыпали что-то в коктейль, — всё это ложилось на мои плечи тяжким грузом вины.
Это могла бы быть ты, — говорила она.
В то время как другие семьи пропускали трагедии незнакомцев мимо, будто волны, моя мать собирала их, скрупулёзно записывала имена и даты в свои блокноты, проверяла спустя полгода, год, пять лет — нашлись ли они. Я тонула в этом незримом насилии.
— Я не хочу видеть это в новостях. Я хочу увидеть всё своими глазами. Обычные вещи. Я хочу быть обычной. Я хочу жить.
Она нахмурилась.
— Не надо драматизировать. Ты живёшь здесь. Ты в безопасности.
Я набрала воздуха в грудь, собираясь с силами.
— Нет, мама. Я понимаю, что тебе нужно оставаться дома. Но мне не меньше нужно выйти в мир. Узнать всё на собственном опыте. И я сделаю это. На этот раз ты меня не остановишь.
Её лицо дрогнуло. По щекам покатились слёзы.
— Я не понимаю, зачем ты так говоришь. Что я сделала не так, кроме как защищала тебя?
Вина накатила горячей волной, но я подавила её. Я буду сильной.
— Я не могу здесь оставаться. Я люблю тебя, но я не могу.
— Иви, Иви, детка моя... — Она сложила руки в мольбе.
Я опустилась на колени у её ног и взяла её ладони в свои. Чувствовала каждую косточку, каждое сухожилие под кожей, сухой и тонкой, как бумага.
— Пожалуйста. Дай мне своё благословение. Я буду возвращаться, навещать тебя. Может, даже вернусь в город через какое-то время. Но сначала мне нужно увидеть мир.
— А как ты собираешься платить за это? — её голос стал резким.
В шестнадцать мне чудом удалось устроиться в небольшую фотостудию неподалёку. Я могла работать удалённо, а деньги шли прямиком на наш общий счёт — вернее, на счёт мамы. Я бы не взяла эти деньги, даже если бы могла, зная, что у неё нет другого дохода. Но у меня было небольшое еженедельное пособие, и за годы я скопила сто шестьдесят долларов. Этого не хватило бы даже до Нью-Йорка, не говоря уже о бензине, еде и ночлегах.
— Я связалась через службу занятости колледжа. В Далласе есть вакансия в фотостудии.
Я поработаю там, скоплю денег и найду что-нибудь поближе к Ниагаре. Таков был план, по крайней мере.
Она фыркнула.
— Если ты уедешь, ты не вернёшься.
Это прозвучало как приговор, горький и окончательный.
— Я вернусь, обещаю...
— Нет. — Она ожесточилась, слёзы высохли мгновенно. — Я серьёзно, Иви. Тебе здесь больше не будут рады. Ты станешь одной из них.
Паранойя. Я знала, что это болезнь, но один лишь диагноз не приносил облегчения.
— Я твоя дочь. Всегда.
— Если бы это было так, ты бы не бросала меня. Уйдёшь — перестанешь быть моей дочерью.
Её слова упали в тишину со свинцовой тяжестью. Никакой бури эмоций — лишь ледяное, давно знакомое смирение. Наверное, я всегда знала, что всё закончится именно так.
— Я люблю тебя, мама, — прошептала я, и от этих слов ей, кажется, стало физически больно.
И будто лишь теперь окончательно осознав мою решимость, она широко раскрыла глаза, и в них заплясали знакомые всполохи ярости.
— Ты и секунды там не продержишься! Ни одной чёртовой секунды, слышишь меня? Ты понятия не имеешь, что там творится!
— Имею, мама. Потому что ты твердила мне об этом каждый день моей жизни. А что, ты думаешь, здесь, внутри этих стен, никогда не случается ничего плохого? Что я в безопасности, просто потому что заперта? А как же Аллен?
Она дёрнулась назад, будто я ударила её. В каком-то смысле, так оно и было. Мы никогда не говорили об этом. Даже с терапевтом.
Мама встречалась с несколькими мужчинами, когда я была маленькой — в ту короткую пору, когда она ещё выходила из дома. Последним был Аллен. Он, казалось, вполне мирился с её нежеланием куда-либо ходить по вечерам, даже если это означало сидеть дома с ребёнком. Мама принимала таблетки и рано ложилась, а он пробирался в мою комнату.
Однажды ночью она застала его на месте. На следующее утро она выгнала его, а той осенью я не пошла в девятый класс, перейдя на домашнее обучение.
Она перестала встречаться с кем бы то ни было. Перестала выходить.
Мир стал слишком страшен. Что ж, мне тоже было страшно. Но ещё больше я боялась сгнить здесь заживо. Её самоизоляция имела один плюс — она позволила мне получить права и купить ржавое корыто для поездок за продуктами. Эту тыкву я и собиралась превратить в карету, которая увезёт меня прочь.
Я смягчила голос.
— Я не виню тебя за то, что случилось. Это была не твоя вина.
Её ноздри расширились.
— Неблагодарная стерва. Я выбрала тебя, а не его! И вот как ты платишь мне? Убегаешь?
Я отступила на шаг, нащупывая за спиной лямку рюкзака.
— Я ухожу. Позвоню через несколько дней, когда устроюсь.
Тарелка, пущенная фрисби, просвистела у моих ног и разбилась о пол. Я накинула рюкзак и направилась к двери. Миска с апельсинами опрокинулась, фрукты покатились под ноги. Кружка угодила мне по голени.
Она кричала, а я шла. Мне хотелось злорадно усмехнуться — я наконец получала то, чего хотела. У меня получилось. Это была победа.
Но я не могла отделаться от ощущения, что оставляю позади что-то важное.
Не все, кто блуждает, потеряны.
Я знала это. Я верила в это. Но только сейчас, под аккомпанемент маминых рыданий и проклятий, выезжая на своей десятилетней «Хонде» в пустую ночь, я почувствовала себя бесконечно одинокой. И по-настоящему потерянной.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Ниагарский водопад находится на границе Онтарио, Канада, и штата Нью-Йорк, США.
К вечеру я поняла, что сбилась с пути. От дома я отъехала всего на двести миль. Широкое трёхполосное шоссе давно сменилось узкой дорогой — по