У всех проектов борьбы общества с террором была еще одна общая особенность: их реализация целиком зависела от решения правительства. Отчасти это можно объяснить стремлением авторов проектов действовать в рамках законности, получив одобрение и поддержку сверху. Объединения граждан в комитеты и общества в стране, где такого рода деятельность не поощрялась, нуждались даже не в разрешении, а в прямом приказе. Во всех остальных случаях, возложив на власть ответственность за реализацию того или иного способа борьбы с террором, авторы проектов таким образом снимали ответственность с общества. Оно ничего не предпринимает, поскольку никто из его членов «не знает, что от него требуется и что вправе он предпринять»[1429]. Логику дальнейших рассуждений легко проследить: общество откликается на призыв правительства о помощи, но до тех пор, пока у него не будет возможности действовать на законных основаниях, бессмысленно упрекать его в бездействии.
ГЛАВА VI
РУССКОЕ ОБЩЕСТВО В ЗЕРКАЛЕ ТЕРРОРА
1879–1881 годы были временем широкого распространения убежденности в том, что в Российской империи существует общество как особый слой людей, имеющих свои интересы, способных действовать сообща и тем самым оказывать влияние на текущий политический процесс. Это убеждение служило основанием для всех действий, направленных на то, чтобы на общество повлиять: как со стороны «Народной воли», так и со стороны власти. Тем не менее любая попытка обнаружить русское общество как реально существовавший «организм» или единый агент действия оказывается обреченной на провал.
Сама власть, взывавшая к помощи общества, кажется, не слишком ясно представляла себе, чего именно она добивается. Обращения императоров Александра II и Александра III к подданным, выдержанные в рамках провиденциального истолкования покушений как неисповедимой воли Господа, предполагали в ответ не столько политическое действие, сколько сплочение вокруг престола в молитве. Русская православная церковь настаивала на покаянии и нравственном очищении паствы. Исходя из логики обращений и проповедей, подданные должны были заняться нравственным самосовершенствованием и тем самым уничтожить революционный террор. В рамках этой логики предложения представителей общества по борьбе с покушениями при помощи публикации разнообразных сочинений морализаторского характера или показа «туманных картин» на религиозные темы теряют неизбежный оттенок абсурдности, но лишь отчасти. После 1 марта 1881 года статский советник Александр Никулин решил помочь обществу покаяться, для чего написал сочинение «Мысли о покаянии и Св. Причащении по случаю мученической смерти Государя Александра Николаевича», в котором перечислял все возможные прегрешения, так или иначе способные привести к цареубийству. Санкт-Петербургский комитет духовной цензуры не разрешил печатать рукопись, опираясь как на канонические установления о покаянии, так и на здравый смысл: «…как ни много предложено автором вопросов, они не могут объять всю сферу человеческой деятельности»[1430].
Обращаясь к обществу за помощью, власть, вероятно, рассчитывала не только на покаяние и молитвы[1431], но единственным видимым ответом на эти призывы стали верноподданнические адреса. Последние действительно позволяют обнаружить едва ли не все общество Российской империи и даже какую-то часть ее «народа». Как представитель дворянства, купечества, губернского или уездного земства, органов городского самоуправления, чиновничества, преподавательского состава и т. д. почти каждый член общества принимал участие в составлении и подписании адреса, а то и нескольких. Перечисляя в «Правительственном вестнике» все выражения верноподданнических чувств и пытаясь тем самым создать иллюзию неизменно преданного правительству общественного мнения, власть, по меткому выражению В.М. Жемчужникова, заботилась о «казании». Ритуальность этого вида коммуникации правительства и общества приводила к тому, что самые массовые из всех обращений во власть ни она сама, ни, позднее, исследователи не брали в расчет. Внимания и тех и других заслуживали лишь те адреса, в которых, нарушая законный порядок, представители общества пытались выдвигать политические требования. Об этих попытках чуть ниже. Здесь же стоит подчеркнуть тот факт, что, кроме верноподданнических адресов, у русского общества не было законных способов коммуницировать с властью по политическим вопросам от лица сколь-нибудь значительного количества людей. Политика государства, во время великих реформ дозволившего наконец не только собрания, основанные на сословном принципе, но и земства и городские думы как всесословные органы местного самоуправления, была направлена на установление жестких территориальных границ между ними и не менее жестких политических рамок, определявших сферу их компетенции. По сути, обращаясь ко всему обществу, власть разговаривала с фантомом, которому она сама всячески препятствовала обрести плоть. Ответить ей, выражая действительно какое-то мнение, а не жонглируя набором известных фраз, мог лишь отдельный представитель общества, взявший на себя смелость говорить от лица всех остальных и тем самым неизбежно узурпировавший их права.
Попытки представителей общества, чаще всего объединенных земскими или дворянскими организациями, оказать адресное давление на правительство не раз становились предметом пристального внимания исследователей. По подсчетам Ф.А. Петрова, с августа 1878-го по июнь 1882 года губернскими уездными земскими собраниями были поданы 51 адрес и 101 ходатайство, содержавшие политические требования либерального характера[1432]. Эти и другие послания позволяют историкам говорить о «земско-либеральном движении»[1433]или о либеральном движении в целом[1434]. Рассмотренные сквозь увеличительное стекло на фоне кажущегося безмолвия остальных, они создают впечатление масштабной либеральной оппозиции, подкрепляемое многочисленными свидетельствами современников.
Посмотрим на коллективные политические заявления пристальнее, приняв в расчет не только конечный результат, но и самый процесс обсуждения. В январе 1880 года начальник Владимирского губернского жандармского управления сообщил министру внутренних дел о скандальной сессии губернского земства, в журнал заседания которого попали слова о том, что «общество получит свою силу в борьбе с крамолой только тогда, когда каждый русский будет свободно мыслящим и обладающим правами, давшими возможность содействовать правительству»[1435]. В отношении министру внутренних дел были указаны не только зачинщики обсуждения расширения политических прав земства, их связь с московской либеральной профессурой