Я поливал его снова и снова, давая воде стекать по волосам, по лицу, по шее. Глобус тяжело дышал, судорожно глотал воздух и пытался удержаться на ногах. Его пальцы вцепились в край ванны, костяшки побелели, тело напряглось, но стоять ровно он всё равно не мог.
Наконец я выключил воду и убрал лейку. Географ так и остался в полусогнутом положении — практически в позе буквы «зю», перевешенный через ванну и тяжело опираясь на её бортик. Он приходил в себя медленно и болезненно.
Я огляделся по сторонам и заметил на крючке грязное, пропахшее затхлой сыростью и алкоголем полотенце. Я снял его и бросил Львовичу на плечи.
— Вытирайся, — коротко сказал я.
Задерживаться в ванной комнате я не стал. Ждать, пока он начнёт шевелиться и приводить себя в порядок, тоже не видел смысла. Итак было понятно, что на это уйдёт некоторое время. Я прекрасно понимал, что после такого количества алкоголя и холодной воды организм у него сейчас будет работать с задержкой.
Поэтому я вышел из ванной и направился прямиком на кухню, аккуратно переступая через разбросанные вещи и пустые бутылки.
Уже из кухни я обернулся и добавил, повышая голос ровно настолько, чтобы он меня услышал:
— Как закончишь вытираться — выходи на кухню. Я буду здесь тебя ждать, нам надо поговорить. Только давай без раскачки. Пошевеливайся побыстрее — времени у меня не особо много.
Львович ничего не ответил, но я и без этого прекрасно знал — он меня слышит.
Прошло несколько минут. Потом послышались шаги. Медленные, неуверенные и географ вышел из ванной. Босой, сгорбленный. Полотенце он так и не снял — оно висело у него на голове, перекосившееся, мокрое… Львович шаркал ногами, не поднимая взгляда, словно заранее знал, что смотреть мне в глаза будет тяжело.
На кухню он зашёл осторожно, как в чужое помещение, где ему не рады. Остановился у стола, на секунду замер, потом протянул руку к кружке. Видимо хотел похмелиться, но кружка была пустая.
Львович замер от неожиданности. Потом медленно поднял кружку, заглянул внутрь, будто надеялся, что там всё-таки что-то осталось. Но обломавшись, Львович перевёл взгляд на меня. Глаза у него были мутные, воспалённые, но в них уже начинало появляться понимание.
Географ качнул головой с каким-то детским, почти беспомощным разочарованием.
— Ты что… — голос у него был хриплый, надломленный. — Ты что ли вылил мой самогон, Владимир Петрович?
Он сказал это с обидой.
— Да ты, дружок, совсем начал перебарщивать с алкоголем, — ответил я. — Давай-ка ты, Иосиф Львович, прямо сейчас не самогон ищи, которого уже нет. А вместо этого будь так добр сядь на стул за стол. Как я тебе уже предельно ясно сказал накануне, у меня, Иосиф Львович, к тебе есть один весьма серьёзный разговор. На интереснейшую, между прочим, тему.
Львович постоял ещё секунду, потом тяжело выдохнул и неуклюже опустился на стул. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.
— Ну давай мы с тобой поговорим, — буркнул Глобус, глядя куда-то мимо меня.
Я внимательно на него посмотрел. Потом медленно покачал головой.
— На тебя, так-то, уже твои же соседи жалуются, Львович, — заявил я. — И вообще… ты чего, блин, такое вытворяешь?
Он дёрнулся, и вскинул на меня взгляд.
— А что я такого делаю? — спросил географ.
В вопросе прозвучало почти искреннее удивление, словно он и правда не понимал, о чём идёт речь.
— Ну, как минимум, ты срёшь в подъезде и не убираешь за собой, — продолжил я, не смягчая формулировок. — А как максимум — у тебя, оказывается, хватает мозгов терроризировать собственных соседей. Устраивать в тамбуре какие-то баррикады и не пускать людей домой. Ты вообще какого хрена творишь?
Теперь уже Глобус смотрел на меня дольше, чем того требовала пауза. Лицо постепенно менялось. На смену растерянности пришло раздражение, а под конец появилась почти упрямая сосредоточенность.
— Владимир Петрович, подскажи-ка мне, будь так добр, — начал географ, подаваясь вперёд и упираясь локтями в стол, — а именно вот конкретно тебя, мой дорогой и уважаемый коллега, всё вот это каким образом касается?
— Да хотя бы таким образом, — ничуть не смутился я. — Во-первых, на минуточку напомню, что я твой сосед в этом доме. И я категорически против того, чтобы устраивать в подъезде такой срач. Причём в любом виде. А если уж устраивать его, то это всем тогда будет нужно убирать за собой, — холодно пояснил я. — А во-вторых, Львович, объясни мне — ты какого чёрта делаешь со своими соседями, если знаешь, что там мать-одиночка и у неё сын без отца растёт? Знаешь, что пожаловаться бабе, по сути, некому?
Глобус захлопал глазами.
— Я тебе честно скажу, что не знал, что это именно ты такие вещи вытворяешь. И шёл, блин, конкретно так — физически объяснять тому, кто это делает, что он неправ, — заключил я. — Тебя я трогать не буду. Но я, если честно, немножечко охренел, когда узнал, что ты на такое способен. И более того — не просто способен, а ты это конкретно делаешь.
Пальцы Львовича медленно сжались, потом разжались.
— Володя, послушай… ты просто, по всей видимости, неправильно всё понял. Тебе совершенно неправильно преподнесли информацию по поводу того, что здесь происходит.
— Так ты, пожалуйста, удосужься и озвучь мне свою точку зрения, — ответил я. — Потому что я свою информацию получил со слов твоих соседей. Этот несчастный пацан, который, когда я спускался, был занят тем, что собирал разбросанные тобой окурки. И при этом он не мог попасть домой. Потому что ты на какой-то хрен взял и забаррикадировал проход.
Внутри меня начинало подниматься раздражение. Глобус энергично облизал пересохший губы, его взгляд уехал в сторону. Ладонь начала методично смахивать со стола крошки. Делал он это нарочито неторопливо.
— Володя, я не отрицаю… — заговорил он, не поднимая глаз. — Ну есть за мной такой грешок, да. Просто иногда у меня что-то в башке конкретно так переклинивает, когда я выпью сверх меры и дам лишнего. Но я же делаю это совершенно не со зла, — примирительно признался мне географ. — Ничего плохого я ведь даже в принципе не хочу допускать по отношению к своим замечательным соседям…
— Не хочешь — то, может быть, и не хочешь, — отрезал я. — Но всё-таки ты это допускаешь, Львович. А над пацаном ты