III
Краткий пересказ предшествующих событий был нужен всего лишь как приобщение к духу приключений. Если бы судьбой человека управляли разумные силы, первого опыта было бы достаточно, чтобы отбить у героя охоту к приключениям на море. Но грезы сильнее разума, и океанская драма теперь уже запечатлелась в душе у юной жертвы кораблекрушения. Выбор сделан, судьба решена, жизнь Артура Гордона Пима – во власти бури и голода, неотделима от жизни океана, от драмы, в которой космические силы будут играть главную роль. Наша литература, почти полностью поглощенная социальными драмами, заслонила от нас драму природы, драму человека перед лицом мироздания. Даже в рассказах о путешествиях помыслы героев зачастую заняты другими людьми, другими обществами. Они пересекают океаны, но не живут там, не живут жизнью стихий, враждебных либо покровительствующих им. Описание фантастического путешествия, столь популярное в XVIII веке, – это в большинстве случаев просто художественный прием, за которым скрывается очередная социальная утопия[218]. Тональность воображаемого путешествия Эдгара По – более глубокая, более космическая. Этот писатель – авантюрист одиночества. Он слышит зов океана, потому что это зов самого драматического из одиночеств, того, в котором человек должен постоянно бороться с целой вселенной. Человек – один в своей ни с чем не сравнимой беспомощности, один против чудовищных вселенских сил. На самом деле, перед тем как выйти в море, Артур Гордон Пим грезит не о сияющих берегах с их дивными ароматами, а о кораблекрушении и невыразимых страданиях: «Все мои видения были о кораблекрушении и о голоде, о рабстве у варварских племен, о жизни, полной лишений и слез… в неприступном, неведомом океане. Подобные грезы, подобные желания – а у меня порой это разрасталось до желаний – весьма распространены среди большого числа людей меланхолического склада; но в то время я смотрел на них как на пророческие озарения об участи, на которую, как мне казалось, я обречен».
Как мы видим, все эти детали вполне вписываются в психологический портрет «жертвы кораблекрушения до кораблекрушения»; они проливают свет на мазохистские настроения великого борца, который знал, что несчастье происходит в душе, еще до того как произойти в жизни. Горести, которые предстоит испытать человеку, порождены изначальной драматической грезой, а затем, вдохновленный этой драматической грезой, автор повествования начинает воображать какие-то сверхчеловеческие страдания. А жизнь с ее пошлостью дала бы нам только человеческое, слишком человеческое. В этом отношении совершенно прав Эухенио д’Орс[219], когда проводит параллель между Ницше и Эдгаром По: «В каком-то смысле Эдгар По дополняет Фридриха Ницше. ‹…› Первый своим экзальтированным рассказом о ясных и прозрачных видениях затуманивает их. Второй своим повествованием о таинственных приключениях проясняет их».
Именно такой и должна быть задача романа о морских приключениях, скажете вы; но вряд ли вы сможете представить себе выполнимость этой задачи, если забудете, что сначала она была пережита в грезе и лишь затем превратилась в четкий и ясный план. И здесь мы возвращаемся к нюансу, который кажется малозначимым, но кто не заметит его, рискует упустить весь психологический интерес романа: надо ли усматривать в эпизоде, где Пим рассказывает о своем пребывании в трюме корабля, всего лишь впечатления нелегального пассажира? А в рассказчике – всего лишь узника в тесном пространстве, среди груды всевозможных ящиков, бочонков и коробок? Нет, при всей точности деталей повествование в этом эпизоде не принадлежит к миру фактов. Оно принадлежит к миру грез. Это греза о лабиринте**. Мы увидим здесь еще и другие грезы. Впрочем, Эдгар По, в своей потребности суммировать грезы сознательные и бессознательные, намеренно примешивает к тревогам пленника кошмары тяжелого и нездорового сна. И в результате сновидения и картины реальной жизни растворяются друг в друге. Читатель, знакомый с поэтикой Эдгара По, узнаёт персонажи сновидений, которые обычно встречаются в поэмах и сказках: «…гигантские стволы серых голых деревьев корнями уходили в обширные болота с густо-черной мертвой отвратительной водой». Какую власть над воображением Эдгара По должно было иметь это видение, если оно появляется у него в романе о морских приключениях! Попробуем представить его себе наглядно: это столб воды, медленно движущийся смерч, похожий на искривленное дерево. Он ввинчивается в глубь болота, в глубь моря; его корни перемещаются подобно рептилиям, их ничто не удерживает. У Эдгара По деревья ходят, деревья скользят. Марио Прассинос*** выбрал эту глубокую грезу как образ для одной из своих иллюстраций. Взгляните на нее – и вы получите возможность отличить дерево, растущее из земли, от дерева, возникшего из воды. Благодаря своему глубокому динамизму художник сумел воспроизвести это исчадие болота. Он отозвался на образ, обладающий особой активностью в воображении Эдгара По.
Если мы внимательно проследим за онирической последовательностью повествования, то убедимся, что этот жуткий, пугающий образ дерева – просто один из знаков. Он иллюстрирует состояние «отвратительной тошноты», которое ощущается на всем протяжении рассказа о путешествии в трюме. Некое «единство тошноты», связующее все эти кошмары, придает ужасающую мощь подспудному страху – страху быть «погребенным заживо». То, что Эдгар По в рассказе о морских приключениях счел необходимым упомянуть о погребении заживо, лишний раз доказывает, что рассказчик остается верен своим кошмарам.
IV
После этих долгих и разнообразных снов человека, оказавшегося взаперти, автор вносит в повествование элемент рационального – у затянувшегося пребывания героя в лабиринте набитого грузами трюма, во чреве корабля, оказывается, была причина: команда взбунтовалась. Об этом Пиму сообщает друг, который должен был вызволить его из укрытия. Пятьдесят страниц этого рассказа (главы IV–IX) представляют собой отдельный рассказ, увлекательный и волнующий.