- Влад выбрал очень удачный момент для своей маленькой революции. Я был сосредоточен на других объектах и немного отпустил управление проектами на самотек. Поэтому нездоровую тенденцию повальных проигрышей заметил не сразу.
- Ты же не думаешь, что я их тебе уступлю, - сухо бросает отец, выпрямив спину, - раз они, по-твоему, достались мне нечестно?
- Нет, не думаю. Я просто хочу поквитаться.
Глава 26. Аллегория
- Поквитаться? - папа сдвигает брови, в его глазах появляется мрачное понимание. - И ты думаешь, я стану помогать тебе в этом? Мне нет дела до твоей вендетты.
- Потому что у тебя своя? - парирует Поланский.
Его лицо неподвижно, но глаза холодно мерцают. Отец оскаливается, уголки его губ опускаются в зловещей полуулыбке, а затем, спустя долгую паузу, всё же отвечает:
- Хотя бы поэтому. У меня личные счеты с Безруковым, и делиться своей добычей я не намерен. Я сам с ним разберусь. Ничья помощь мне в этом не нужна.
Воздух в кабинете будто сгустился, становясь липким и вязким. Настенные часы едва слышно тикают, отмеряя секунды молчания, напряжение нарастает.
- Папа, но ты же сам говорил… - пытаюсь напомнить я ему наш разговор, когда он сам считал, что союз с Германом - наш единственный шанс спасти компанию от наглых притязаний Ивана.
Даже собирался чем-то поступиться, чтобы склонить его к сотрудничеству, а теперь, когда Герман пришел сам и сам предлагает партнерство в этом вопросе, он отвергает его.
Почему?..
Ничего не понимаю.
- Я ошибся, - отрезает он жестко. - Неправильно оценил ситуацию, теперь я знаю, что мне хватит своих ресурсов, чтобы ни с кем не делиться планами и не делить свой бизнес.
- Я и не претендую на твой бизнес, Кауров, - цедит Герман, а его стальные глаза опасно поблескивают - ему явно не понравились намеки отца на его тайные притязания.
А, может, они правда есть и просто я их не вижу?..
- Я лишь предлагал объединить усилия в этой борьбе. Но раз ты не нуждаешься, - он разводит руками.
Отец хмурится, словно взвешивая каждое слово.
- А если я соглашусь, как ты себе представляешь наше сотрудничество? - спрашивает он, его голос становится угрожающе тихим.
- Для начала, - Герман переводит взгляд на меня, и мне приходится усилием воли не опустить глаза, - доверимся друг другу. Без этого ни ты, ни я ничего не добьемся.
- Допустим, но я так и не услышал, зачем это тебе. Про вендетту можешь не повторять - я и так раздавлю Безрукова, тебе можно просто постоять в сторонке и посмотреть, как труп твоего врага проплывает мимо.
- Про труп, надеюсь, это аллегория? Или ты действительно настроен так серьезно? - Герман позволяет себе легкую усмешку, но выражение его лица остается серьезным.
Отец не удостаивает его реплику ответом. И даже бровью не ведет.
Тогда Герман наклоняется ближе, поставив руки на стол, так что между ним и отцом остается меньше метра.
- Я хочу участвовать в процессе, чтобы проследить, что мой брат не пострадает. Что его не привлекут за компанию с дружком, и наше имя не будет втянуто в скандал. Я готов помогать во всем в обмен на неприкосновенность Владлена.
Я смотрю на отца, ожидая его ответа, но вместо слов слышу, как он тихо сдавливает зубы. Мне становится страшно - неужели он отвергнет предложение Германа?
Молчание в комнате становится почти оглушительным. Оно давит, обволакивая, как густой смог. Я даже слышу, как тихо гудит светодиодная лампа надо мной, и сейчас даже этот звук кажется громким. Я первой не выдерживаю напряжения:
- Герман прав, пап, - пытаюсь убедить его - может, хоть ко мне он прислушается… - Ты ведь ничего не теряешь, если попробуешь. Это не…
- Замолчи, Алина! - голос отца звучит как резкий хлыст.
Я в шоке замираю.
Он должен быть действительно зол, чтобы говорить со мной в таком тоне.
- Нет, Поланский. Мой ответ "нет". Я не стану ради того, чтобы раздавить одну гниду, объединяться с другой.
Если раньше тишина казалась мне напряженной и вязкой, то сейчас я чувствую, как она засасывает меня и поглощает, как болото. Даже стены кабинета как будто съезжаются как в старом клипе какой-то рок-группы, грозя раздавить меня.
- Ты хочешь войны и со мной, Марат? Ты ее получишь. Вот только потянешь ли сразу двух врагов - внутреннего и внешнего? Уверен? - обманчиво тихо спрашивает Герман.
- Не сомневайся, - зачем-то продолжает злить его папа. - С тобой я уже давно научился справляться.
- Не льсти себе, Кауров, - усмехается Поланский. - Раньше я не был тебе врагом. Просто... конкурентом. Если разница тебе неочевидна, я покажу тебе ее.
- Жду не дождусь, - фыркает отец. - А сейчас убирайся. Мне нужно поговорить с дочерью.
Герман, в очередной раз сверкнув глазами и угрожающе усмехнувшись, резко разворачивается и идет на выход. Я делаю шаг за ним:
- Герман, подожди. Я с тобой.
- Нет, Алина, - выставляет он ладонь в останавливающем жесте, и в голосе его непреклонные нотки. - Оставайся с отцом. Ему понадобится твоя поддержка.
С этими словами он выходит, а я поворачиваюсь к отцу. Хочу наорать на него тоже, сказать, как он чудовищно неправ и несправедлив, но сдуваюсь. Не могу повышать на него голос, не так меня воспитывали.
Что бы отец ни делал, я не вправе учить его и критиковать. Что я в этом понимаю?..
Да и мне ли возникать, если именно я привела нас к этому кризису?
- Зачем ты так, папа? Я правда не понимаю. Зачем вместо того, чтобы решить одну проблему, ты создал новую? Чего ты добивался?
- Не хочу никаких союзов с врагом.
- Герман не тебе враг! - возражаю я и исправляюсь: - Был…
- В любом случае, дело уже сделано, - устало опускается папа в кресло и меняет тему: - Адвокат принес от Ивана твое заявление на развод.
- Подписал?! - подбегаю я и выхватываю у него бумагу.
Но сразу тухну - подписи нет. Только моя одинокая, а место рядом с фамилией мужа пустует.
Значит, походом в ЗАГС в нашем случае мы не обойдемся - придется идти в суд. Хотя мы с адвокатом