Вина жгла, как будто я совершила преступление.
Я шагала быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Хотела сама найти путь назад, сама выбраться, не смотреть ему в глаза ни секунды больше.
Позади раздался голос:
— Ария!
Я даже не повернулась. Пусть орёт. Пусть бежит за мной. Пусть…
Но снег под ногами был скользким. Слишком. Я почувствовала, как нога уходит вперёд, как мир на секунду переворачивается.
И я лечу вниз. В маленький, но достаточно глубокий снежный откос. Это случилось так быстро, что я даже крикнуть не успела. Только коротко вскрикнула, когда боль пронзила ногу, хлёстко, остро, как будто кто-то ударил по ней ледяным прутом.
Я оставалась внизу, в снегу, оглушённая, пытаясь понять, что произошло, пока колени и ладони не начали неметь от холода.
И тут над краем обрыва появился
Мэддокс.
Снежинки цеплялись за его волосы, таяли на коже. Лицо было мрачным, встревоженным. Настолько искренне тревожным, что я на секунду забыла, как дышать.
Он спрыгнул вниз почти сразу, даже не думая. Снег взметнулся, когда он приземлился рядом, и его рука сразу легла на мою талию, будто он боялся, что я исчезну, если он задержится хоть на миг.
— Где? — голос резкий, сорванный. — Где больно?
Я моргнула.
Что?..
Он… волнуется?
Чёртов хладнокровный Мэддокс Лэнгстон?
Я с трудом втянула воздух.
— Не трогай… — выдохнула, отстраняясь. — Отстань.
Но боль накатывала так сильно, что глаза заслезились сами собой. От боли, от злости, от всего сразу.
Я попыталась сесть и встать сама. Но стоило мне попытаться опереться на ногу, как из груди вырвался хриплый, жалящий стон.
Он мгновенно подался вперёд.
— Тихо. Не вставай.
— Я сама…
— Не можешь ты сама.
И прежде чем я успела снова попытаться, его руки обхватили меня. Резко. Уверенно.
Он поднял меня на руки так легко, будто я ничего не весила.
— Ты что творишь⁈ — я ахнула, ударив его кулаком по груди. — Поставь меня!
Он даже не дернулся. Словно мои удары были просто тёплым ветерком.
— Мэддокс! — я ударила сильнее, снова и снова. — Отпусти!
Он не отвечал. Ни слова.
Только крепче удерживал меня, как будто боялся, что я сейчас выпадy из его рук обратно в эту снежную яму.
— Поставь… — голос сорвался. Не на крик. На жалость к себе.
Он посмотрел вниз в мои глаза. Его взгляд был странным. Слишком живым. И слишком полным чего-то, чего я боялась.
— Я тебя не отпущу, — тихо, сдавленно. — Хочешь бить? Бей. Но я тебя не отпущу.
Я замерла.
Он нёс меня уверенно, почти яростно — как будто защищал.
Как будто это было нормально.
Как будто он вообще имел право так прикасаться ко мне после всего.
Но я молчала. Потому что знала: если открою рот, сорвусь. Снова.
И всё, что оставалось — слушать, как он дышит. Как хрустит снег под его шагами. И пытаться не думать о том, что, несмотря на всю мою ярость…
мне не было страшно в его руках.
Он несёт меня так уверенно, будто я ничего не вешу, будто не сопротивляюсь, будто не бью его плечи кулаками из чистой злости.
Снег хрустит под его шагами, воздух обжигает лёгкие, а я всё ещё чувствую, как нога пульсирует болью. И как внутри меня бурлит ярость, перемешанная с унижением, обидой и чем-то… ещё. Тем, чему я не хочу давать имени. Тем, что я пытаюсь давить в себе всю жизнь.
Мои кулаки снова опускаются на его грудь, плечо, шею куда попадаю.
— Отпусти меня! Ты слышишь вообще? Отпусти! — почти рычу, пытаясь вывернуться.
Он не реагирует. Не ускоряется, не замедляется. Просто держит крепко, будто я его обязанность, его груз… или, что ещё хуже, его ценность.
— Перестань дёргаться, — только выдыхает он. Низко. Глухо. Непрошено уверенно.
Я едва не взрываюсь.
Но вдруг он говорит:
— Дай мне шанс.
Слова такие тихие, что будто рассыпаются в морозном воздухе. Я сначала думаю, что мне послышалось. Но он повторяет взглядом. Тёмным, тяжёлым, как ночь над горами.
И меня ошеломляет злость. Ослепляет.
— Шанс? — у меня сорвался нервный смешок. Горький, царапающий горло. — Ты вообще как смеешь спрашивать у меня шанс?
— Я знаю, — его голос рвётся, будто он сам себя принуждает говорить, — я знаю, что у тебя обида выше гор. Но я хочу всё исправить. Исправить то, что натворил сам.
Я хмыкаю так резко и резко, что боль в груди пронзает дыхание.
— Исправить? — повторяю. — А Талия не против? Не думаю, что она мечтает о соперницах.
Он на секунду замолкает. И когда отвечает, его голос становится хриплым, будто он не хочет говорить, но обязан:
— Нет никакой Талии. С ней у меня ничего серьёзного не было.
И вот тут меня пронзает так, будто кто-то вставил в грудь ледяной клинок и провернул.
Горько. Отвратительно. Больно.
Потому что год назад именно этим он убил меня.
Именно так — словами.
«У меня есть любимая девушка».
«Я собираюсь жениться на ней».
Тогда он выбил из меня воздух. Размазал меня по полу. Вырвал всё, что внутри. А сейчас — просто отмахивается. Как будто то, что разрушило меня, для него было пустяком.
Я чувствую, как горло сжалось. Как внутри поднимается что-то острое, злое, едкое.
— А ведь год назад, — произношу я тихо, но каждое слово хлёсткое, как удар, — ты сказал, что любишь её. И что женишься. Забыл, да? Или это тоже «ничего серьёзного»?
Он тяжело выдыхает. Настолько тяжело, что его грудь подо мной вздрагивает.
— Я сказал это из-за глупости, — отвечает он. — Хотел, чтобы ты разочаровалась во мне. Чтобы… перестала любить. Я мог погубить тебя, Ария.
— Поздно, — усмехаюсь я, почти шипя. — У тебя это получилось. Так что не спрашивай шанса.
Но вместо того чтобы смириться, он поворачивает ко мне голову, взгляд обжигающий.
— Ночью твоё тело отвечало иначе, — произносит он низко.
Мне хочется ударить его. Врезать так, чтобы он улетел в этот сугроб и захлебнулся собственным самодовольством.
Я резко смотрю ему в глаза:
— Это ничего не значит. И такого никогда больше не повторится.
Его взгляд темнеет. По-настоящему. Буря собирается прямо под его кожей.
— Я не отступлюсь, — говорит он глухо. — И у