Милли и Сондра спали в одной комнате. Милли хорошенько проверила запертую дверь и окно, зачем – сама не знала, но легла в постель с необъяснимой тревогой. Она как следует вымылась и выпила противозачаточные. Этот чертов бык накончал в нее! Ублюдок. Теперь она будет с особенным нетерпением ждать месячных. Когда она переодевалась при сестре в пижаму, та увидела на ее груди полумесяц глубокого укуса и молча вскинула брови.
– У кого-то был страстный секс? Когда это? – спросила она.
Милли промолчала, тогда Сондра толкнула ее в бок.
– Был, – неохотно призналась та. – Но… не такой он и страстный.
Скорее – безумный, грязный, похотливый, страшный. Он отдрочил себя ею, а потом вышвырнул, хотя сначала был до дрожи любезен. Милли не удивилась бы, если бы он сделал что-то совсем сумасшедшее. Вытер член о ее белье или дал ей пощечину. Но он не сделал. Он доставил ей удовольствие – свое, извращенное. Она почувствовала себя так плохо, как только могла. Словно лабораторная мышь, на которой поставили опыт. Но разве не этого она хотела? Ощутить что-то новое? Всплеск адреналина…
– Это с тем высоким блондином? – и Сондра подмигнула. – Ладно, не отвечай. Он твой. Я не занимаюсь этим с мужиками своей кузины.
«И слава богу», – подумала Милли, вслух возразила: – Вовсе не с ним. – И выключила ночник.
Она не хотела бы, чтобы кто-то еще остался один на один с этим чудовищем. Но она даже запирала дверь с ним наедине. От этого ей стало страшнее прежнего.
Карл крепко спал в раскладном желтом кресле, поеденном молью. Он напился пива и наелся копченой курицы. Ему единственному здесь было тепло и хорошо, только снилась ерунда какая-то. Будто он превратился в таракана, и кто-то с презрительным видом хотел его растоптать.
Конни лежала в кровати и смотрела в окно. Постель пахла пылью, порошком, детством. Конни выбрала свою старую спальню, некогда – спальню мамы, и в темноте разглядывала все, что было так дорого сердцу. Книги на полках, каждый корешок знаком и незнаком одновременно. Все было зачитано матерью до дыр. Фарфоровые статуэтки в рядок выстроились на письменном столе. Рядом ворочалась Стейси. Наверное, ей тоже не спалось – но Констанс не хотела говорить, и она притворилась, что спит.
Она вспоминала раз за разом, как, поджав губы, дядя Хэл быстро вышел из ванной, на ходу надевая куртку, а меньше чем через минуту после него выбежала Милли – в таком виде, что было бы ясно даже идиоту, чем они там занимались.
От осознания этого Конни хотелось стукнуть подушку кулаком, позвонить Хэлу, накричать на него или на нее – а может, на обоих сразу. Сделать что-то. Но она понимала, что не имеет никакого права на это и что это полная дичь, потому что она Хэлу – племянница. Племянницам обычно нет разницы, с кем занимаются сексом их дяди.
И вообще, она знает его меньше суток.
Конни сунула руку под подушку и со странной печалью подумала, как горько никогда не узнать его ближе. Отказаться от этого и обидеться, после этого случая посчитать его негодяем можно бы и хотелось, но ведь он имел полное право иметь близость с тем, с кем хочет.
Конни уговаривала себя и торговалась. Когда Милли, мокрая и бледная, пробежала мимо и толкнула ее плечом, Конни в голову не пришло, что ей нужна помощь. Она вспыхнула и быстро прошла в ванную. Там на первый взгляд все было в порядке. Но на раковине Конни нашла дядины очки, а на плитке – когда вытирала ту от налитой на бортики ванны воды – что-то на воду совсем не похожее. Вязкое, мутное. Более густое, как взболтанный сырой яичный белок.
Конни хотелось пошутить – уж не яичницу ли они тут жарили, но ее уже опалило странным огнем. Ей не нужно было говорить с Милли или Хэлом, чтобы представить все, что произошло. Он занимался с Милли любовью здесь, в этой ванне. Он стоял или лежал? Конечно, стоял. Вряд ли он уместился бы как-то по-другому. А она? Как она его целовала? В губы? В шею? В грудь? Она представила, как Милли поцелуями касается его кожи, и плечи охватило томление. Она боялась даже вообразить, какой он обнаженный. Лежа в постели, вспоминала, как растерла в пальцах сперму, облитую водой, и потом хорошо вымыла руки, а в живот и ниже проваливался горячий камень. Она окатила бортик из лейки, смывая за Хэлом и Милли все следы их преступления, и после, еще раз помыв руки, долго смотрела вслед убегающей в слив мыльной воде.
Она впервые познала, что значит сожаление.
Сожаление, что он никогда не будет ей принадлежать. Странное развоплощенное желание. Он отдался какой-то девчонке с дешевым мелированием и сиськами, торчащими из декольте, ну а ей дарил совсем другую, невинную ласку. Он с ней играл…
Мучаясь бессонницей, Конни понятия не имела, почему думает об этом. Почему его секс с другой стал для нее таким разочарованием. Любовь с первого взгляда? Она сощурилась и потерла лоб.
Нет, она верила, что это бывает: в истории остались свидетельства такого чувства. Констанс могла назвать много примеров. Она про них читала и хотела однажды влюбиться так же, хотя никогда бы в этом даже себе не созналась. Клеопатра и Марк Антоний. Элоиза и Абеляр. Мария и Пьер Кюри. Бонни и Клайд. Их истории кончились все до единой ужасно.
Марк Антоний получил ложное письмо о гибели Клеопатры и пронзил себе мечом живот, но не умер сразу. Клеопатра провела с ним последние часы жизни. А потом к своей груди приложила египетскую кобру.
Элоиза и Абеляр, философ и его тайная супруга… Они влюбились друг в друга, когда он учил ее разным наукам, от богословия до иврита, и спустя время даже зачали сына, но когда об этом прознали родственники Элоизы, Абеляра оскопили во сне, а Элоиза покинула свет и стала жить в монастыре. Они до конца своих дней писали друг другу полные любви письма. Но какой была та жизнь?
Мария и Пьер Кюри полюбили друг друга слишком внезапно, чтобы это посчиталось приличным: это случилось в