В условиях открытого противостояния вопрос стал ребром: Пекин или Токио? Япония и Китай подписали мирный договор, по которому победитель получал не только внушительную контрибуцию, но и территории — остров Тайвань в собственность, стратегически важный Ляодунский полуостров в Южной Маньчжурии в аренду. Двадцать пятого марта (6 апреля) 1895 года министр иностранных дел Лобанов-Ростовский подал царю записку, в которой высказался за союз с Японией и за раздел сфер влияния в Китае. Одной из причин министр назвал то, что «главный и самый опасный противник наш в Азии — бесспорно Англия» (на полях против этой фразы Николай II написал: «Конечно»), а «без японских гаваней борьба с Англией едва ли мыслима». Однако на Особом совещании под председательством великого князя Алексея Александровича 30 марта (11 апреля) Лобанов неожиданно заявил: «На дружбу Японии ни в каком случае рассчитывать нельзя. Предпринятая ею война направлена не столько против Китая, сколько против России, а затем и всей Европы». Он не произнес ни слова в защиту собственного предложения, которое защищал… Обручев (есть все основания предполагать, что основная идея записки исходила от него лично или от его окружения).
Участники совещания вели себя пассивно — за исключением Витте, который предложил припугнуть Японию, потребовав от нее отказа от претензий на южную Маньчжурию, а если та «не послушает наших дипломатических настояний», то «предписать нашей эскадре, не занимая никаких пунктов, начать враждебные действия против японского флота и бомбардировать японские порта». «Мы приобрели бы при этом роль спасителя Китая, — не без цинизма добавил он, — который оценил бы нашу услугу и согласился бы потом на исправление мирным путем нашей границы» для проведения Сибирской железной дороги кратчайшим путем. По инициативе Витте Россия, Германия и Франция дали Японии «дружеский совет» не трогать южную Маньчжурию — в историографии это называется Тройственным вмешательством. Совет пришлось принять, хотя это было унизительно для Токио: договор с Китаем был уже не только подписан, но и утвержден императором.
Затем, в конце июня того же года, русские и французские банкиры по инициативе Сергея Юльевича дали Китаю заем в 400 млн франков для выплаты контрибуции японцам. Российская доля составляла 150 млн, французская — 250 млн, но под гарантии русского правительства. Заем был дан сроком на 36 лет под рекордно низкие 4 % годовых, что тоже подчеркивало его политический характер. Затем на свет появился «Русско-Китайский банк» с привлечением французских капиталов, но под контролем Министерства финансов Российской империи, то есть самого Витте.
Сергей Юльевич получил возможность строить дорогу в соответствии со своим замыслом, укрепил связи с финансовым миром Франции и… безнадежно испортил отношения с Японией, а также усилил трения между Петербургом, с одной стороны, и Лондоном и Берлином — с другой. «Наш прекрасный китайский заем дает в политике лишь отрицательные последствия, — саркастически заметил Ламздорф, еще не подпавший под влияние Витте. — Мы сами стараемся сплотить все державы в коалицию против нас, и все это совершенно даром, ничего не получая взамен, если не считать мнимых успехов в довольно проблематичной области финансовых комбинаций. Вот так большая политика! С нами остаются наши друзья-французы».
Жюль Мелин
То, что Россия могла рассчитывать на финансовую помощь Франции, — разумеется, небескорыстную — с точки зрения государственных интересов было неплохо, и заслуга Витте в этом несомненна. Однако «друзья-французы» осмелели настолько, что попытались вмешаться уже во внутреннюю политику России, чего Сергей Юльевич допустить никак не мог, как по государственным, так и по сугубо личным соображениям. Во время официального визита Николая II в Париж в 1896 году (см. главу восьмую) глава французского правительства Жюль Мелин передал ему несколько подробных записок по поводу предполагавшейся в России финансовой реформы, основанной на введении золотого рубля.
«В этих записках, — вспоминал Витте, — авторы считали нужным предостеречь государя императора, что введение мною металлического обращения, основанного на золотой валюте, будет пагубно для России, и проводили мысль о введении валюты, основанной если не исключительно на серебре, то на биметаллизме, т. е. основанной как на серебре, так и на золоте, подобно тому, как это существует во Франции. Я, — заметил Сергей Юльевич, — почел со стороны председателя совета министров Французской республики такое действие в высшей степени некорректным, так как это вопрос чисто внутренний России и ни русский император, ни русское правительство не нуждались в этом отношении в советах Мелина». Царь заявил Витте, что сам этих записок не читал и читать не будет, но поручил министру финансов ознакомиться с ними и высказать свое мнение.
Какую реформу собирался проводить Витте, и почему это так задело Францию? Экономический кризис мог России и не грозить — значительная часть страны продолжала жить натуральным хозяйством и фактически обходилась без денег, но для развития промышленности и транспорта, для закупки за границей товаров и технологий были необходимы деньги, причем твердо обеспеченные золотом. Выпуск «пустых», т. е. не полностью обеспеченных золотом, хотя и гарантированных казной, бумажных денег — кредитных билетов — мог решить проблему только на время и в итоге привел к весьма плачевному положению. Введение свободного обмена «кредиток» на золото представлялось очень рискованной операцией, последствиями которой могли быть и рост цен, прежде всего на зерно, и отток золота в «кубышки», и его уход за границу. С другой стороны, введение «твердого», т. е. обеспеченного золотом, рубля подняло бы его мировой престиж, упрочило кредит России и могло привести в страну иностранные инвестиции, жизненно важные для развития промышленности, которое в свою очередь к концу XIX века стало необходимым условием поддержания статуса великой державы.
Витте сделал ставку на развитие промышленности и транспорта, пусть даже в ущерб сельскому хозяйству. «Исключительно земледельческие страны, — убеждал он несклонного к реформам монарха, — по праву