Однако вскоре все были приняты обратно, так как сменили воинственный тон на самый жалобный и слезливый, заверяя в своей покорности на будущее время.
Один лишь Г. М. Поземковский заявил, что он привык отвечать за свои поступки и ушел к Аксарину в оперу Народного Дома, где стал неизменным партнером М. Н. Кузнецовой, с которой вскоре же (в числе стольких других!..) отплыл заграницу. 11 января по настоянию Бакрылова Зилотти был арестован и отправлен в Кресты.
Кризис болезни заканчивался, наступало улучшение.
Вскоре даже александрийцы под влиянием самых прозаических жизненных вопросов принуждены были от себя послать делегацию к Луначарскому и просить его приехать в театр. Луначарский принял делегатов и согласился приехать на собрание артистов.
Театральная работа постепенно налаживалась в новой обстановке.
У Романовых
Здесь я должен возвратиться несколько назад.
Освободившись от обязанностей коменданта, я принялся за свою прямую работу. Я мечтал тогда о партии Демона, которую мне удалось благополучно спеть в Петрограде в Народном доме еще весной 1916 года. И. А. Теляковский в свое время много раз обещал дать мне спеть эту оперу в Мариинском театре.
Однако прошел весь шестнадцатый год, кончался семнадцатый, а спеть «Демона» на Мариинской сцене не удавалось.
Но теперь, думал я, уже удастся поймать эту синюю птицу, так как февральская революция сделала хозяином художественной жизни театра самих актеров, а Октябрьская революция пошла еще дальше в этом направлении, требовала уничтожения театрального бюрократизма, волокиты, ложных обещаний и скрытых тормозов.
Каждый артист имел теперь право просить репертуарно-художественный комитет прослушать его в самим им облюбованной партии и комитет сразу тут же, после испытания, должен был решить дать этому артисту открытый спектакль или нет.
Я решил воспользоваться новым положением и подал заявление, чтобы прослушали меня в «Демоне».
Художественно-репертуарный комитет собрался, и я на сцене в костюме и гриме спел те фразы и арии, которые комитет пожелал прослушать.
Пока я разгримировывался, была вынесена резолюция, в которой мне предлагалось продолжать работать над партией «Демона» и через некоторое время снова предстать на испытание.
Это немного охладило мой пыл, и я решил, продолжая работать в опере, заняться подготовкой концертной программы. Наметил серию романсов и начал над ними работать.
К началу декабря у меня уже были готовы две концертных программы, но концертов давать тогда было негде и не для кого, они совершенно никого не интересовали: все были заняты революцией, войной, продовольствием, анархистами, налетами, реквизициями, картами, лото, спиртом, незаметными вылазками за границу и Учредительным собранием.
Неожиданно в эти дни я получил приглашение спеть в закрытом благотворительном концерте, устраиваемом в бывшем дворце фельдмаршала великого князя Михаила Николаевича на Миллионной, занимавшемся тогда б. вел. кн. Николаем Михайловичем и Сергеем Михайловичем.
Случай этот давал мне возможность спеть и проверить свои силы «на публике», что было для меня как раз кстати, к тому же распорядители обещали после концерта угостить ужином, а время было уже такое, что «ужины» нужно было искать днем с большим огнем.
Словом, я поехал.
Концерт состоялся и прошел успешно, особенно блистательно для М. Б. Черкасской, находившейся тогда в полном расцвете своего таланта.
На концерте присутствовали б. великие князья Николай Михайлович и Сергей Михайлович.
Николай Михайлович был одет в штатское платье, держал себя непринужденно и вид у него был богатого добродушного независимого либерала-помещика. Сергей Михайлович был одет в простой наглухо застегнутый френч без всяких знаков отличия; стройный, высокий, худощавый, он весь был выдержан в стиле военного человека или спортсмена, охотника-стрелка.
За ужином оживленно говорили о событиях и когда я выбирался из зала, кто то убежденно громогласно доказывал собравшимся, что Сергей Михайлович является самым младшим по праву наследия на всероссийский престол.
На второй или на третий день после концерта, в Мариинском театре ко мне подбежал премьер балета П. Н. Владимиров и настойчиво стал просить меня сейчас же ехать с ним по одному срочному делу, добавив, что потом, дорогой, он мне все расскажет, здесь же «не время объяснять и недосуг».
Атмосфера была повсюду тревожная, долго раздумывать не приходилось. Поехали. Сани с медвежьей полостью и бравым кучером ждали нас у подъезда. Разговаривать на холоде мне, как певцу, нельзя, я поднял воротник, надвинул шапку, обмотался шарфом и молчал. Владимиров закутался в енотовую шубу и тоже молчал. Как я ни старался придумать в пути, куда же мы едем — ничего не мог найти подходящего. Вдруг вижу, что мы мчимся прямо во двор великокняжеского дома, где на-днях давался концерт. Что за притча?!. Владимиров спешит к боковому входу, и мы попадаем в темную переднюю и поднимаемся во второй этаж. Нам помогают раздеться и проводят через несколько комнат. В одной из них мы встречаем Сергея Михайловича, который поздоровался и попросил пройти к нему в кабинет.
Когда мы сели, вестовой внес и поставил перед каждым из нас отдельный складной столик, на каждом был сервирован чай, — и только тогда Сергей Михайлович начал объяснять мне, почему он просил Владимирова разыскать и пригласить меня немедленно к нему.
Оказывается, час или два тому назад, во дворец пришла небольшая группа лиц, заняла вестибюль дворца и объявила, что от имени революционных организаций она занимает весь дворец и в течение суток дает возможность покинуть его теперешним жильцам, забрав только самые необходимые вещи. Романовы решили обратиться за защитой в Комиссариат народного просвещения и для этой цели кто то по их поручению ездил в Смольный, но вернулся без результата, узнав только, что им надлежит лично обратиться к комиссару Луначарскому. Тогда И. Н. Владимиров подал мысль попросить меня помочь в этом, они ухватились за это и вот возлагают теперь все надежды на меня.
Я ответил, что, к сожалению, едва ли сумею помочь в этом деле лучше, чем кто либо другой, хотя бы тот же И. Н. Владимиров, но раз уж меня вызвали, так сказать, на помощь, то я готов сделать то, что окажется в моих силах, т. е. найти способ доложить об их заботе комиссару Луначарскому, на чем собственно и закончится моя миссия.
Тогда вышел Николай Михайлович и провел нас в свой рабочий кабинет, где стал указывать мне на редкостную библиотеку. Половина нижнего этажа дворца была занята артиллерийским музеем фельдмаршала Михаила Николаевича, а весь дворец представляет музейную ценность. Романовы хотели убедить меня, что дворец нужно рассматривать не как простой барский дом, а