Алис осторожно положила руку ему на колено, и Марк накрыл ее своей. Погладил ее пальцы, успокаиваясь:
– Крокодил крадется?
Она улыбнулась:
– Ага. Такой с виду грозный и зубастый, но на самом деле… очень чувствительный. Знаешь, я… мне это знакомо. Я сама почти не помню детство. А то, что помню… иногда мне кажется, что я это выдумала.
«Потому что это так чудовищно, что не может быть правдой», – закончил Марк за нее, но не стал говорить вслух. И просто кивнул.
– Ладно, поехали. К Эве за магнием, потом снова на почту, а там уже пора за елкой.
– Поехали!
* * *
Уже почти стемнело. Снова пошел снег – мягкий и крупный, как в сказке, и ряды украшенных гирляндами палаток выглядели приглашающе волшебно, светились чем-то золотым и чудесным в фиолетовых сумерках. Отовсюду лилась рождественская музыка; крутилась сияющая огнями карусель; в пекарне, на витрине которой теснились всевозможные расписные пряники, сладости и конфеты в бонбоньерках, толпился народ. Из открывающейся время от времени двери вместе с счастливыми покупателями выпархивали облачка пара, тепла и сладких кондитерских ароматов. Пахло мандаринами, шоколадом и глинтвейном; пролетали мимо улыбающиеся лица, болтали и хохотали вокруг люди, семьи с детьми, счастливые парочки; елки стояли в отдельном загончике, присыпанные снегом, и продавец в огромном холщовом фартуке прибивал к стволам деревянные перекрестья для устойчивости.
Алис смотрела на все это, приоткрыв рот от восторга, – глаза разбегались, и радость взрывалась внутри, словно пузырьки шампанского: ей хотелось быть сразу везде, попробовать немедленно все, накупить кучу игрушек, ухватить самую огромную и пушистую елку, черт возьми, даже прокатиться на карусели!
Это было… да, то самое волшебство, в которое верят нормальные дети. В которое вдруг поверила и Алис Янссенс. Она очутилась в своей сказке, пусть пока даже странной и страшной, но точно со счастливым концом – в этом у нее не было сомнений. Охваченная каким-то пьянящим восторгом, она потащила Марка к палаткам:
– Вафли!
Алис еле дождалась, пока продавец протянет ей лоток с политой шоколадным соусом вафлей, и тут же, пачкая в шоколаде пальцы, откусила огромный кусок. Боже, как это было вкусно! Горячая выпечка, от которой шел пар, сладкий тягучий соус и на контрасте с ними – холодные снежинки, летящие с неба, оседающие на губах и ресницах. Из груди неожиданно вырвался восторженный звук, что-то между животным стоном и плотоядным рычанием, и, сама засмеявшись из-за этого, она глянула на Марка:
– Что?
– Ничего. – Он улыбался и смотрел на нее так влюбленно и нежно, что у нее перехватило дыхание. – Тебе идет шоколад на носу. Аллегория страсти! Стой смирно.
Марк наклонился и провел языком по кончику ее носа. Алис зажмурилась – вышло так щекотно, нежно и интимно. Было что-то волчье и собственническое в этом движении и в том, как он тут же наклонился к ее уху и шепнул:
– Когда ты в первый раз ела со мной шоколад, я сразу понял, что не такая уж ты и хорошая девочка.
По спине пробежали мурашки, и она, вздохнув, ответила, сама поражаясь кокетству, которое звучало в голосе:
– Да что вы, инспектор! Я просто непоколебимый оплот нравственности и целомудрия.
– Пока, – ухмыльнулся он и откусил от своей вафли с таким видом, что у Алис что-то сладко дрогнуло внизу живота.
Да, это была ее сказка. Сказка о девушке, которая думала, что встретила чудовище, а оказалось – того, кто стал ей ближе всех на свете. Которая считала, будто ей вложили в грудь камень, но вдруг узнала, что там живое сердце. Которая решила, что ее сделали изо льда и отправили жить в вечной зиме, а на самом деле…
– Хочешь глинтвейна? – спросил Марк.
– Да!
Она захмелела всего от одной кружки. Точнее, от всего, что происходило вокруг. Кружились и снег, и музыка, и запахи, и смех, и Алис тоже словно кружилась со всем этим – отпустив вечный контроль, просто поймав волшебный ритм.
«Потому что сним», – подумала она.
С ним было не страшно.
С ним неожиданно оказалось возможно не толькохочу, но и могу.
Она могла – не подстраиваться, не угадывать, как правильно поступать, не запрещать себе глупости, не напоминать, что нужно быть серьезной, что нужно отвечать за себя и других, за мир вокруг, потому что только так получалось оставаться в безопасности. Нет, можно было другое: поддавшись порыву, купить кружку для глинтвейна, потому что на ней нарисован уморительный лось. Можно было намотать мишуру, как шарф, вокруг шеи, найти для себя красный нос на резинке, а для Марка – светящиеся оленьи рога, и хохотать оттого, что удалось приладить их ему на голову. Можно было даже влезть на карусель, куда ее неожиданно пустили, и лететь по кругу на игрушечной лошадке, проносясь мимо Марка, – привалившись к низенькой ограде, он смотрел на нее и прихлебывал глинтвейн из той кружки с лосем, и рога на нем уже сидели криво, хотя все равно светились.
Рассудительность неожиданно вернулась в тот момент, когда Алис выбирала елочные игрушки. Ей хотелось вот эту, и эту, и…
– Эх… Эва же сказала, что не надо. – Она со вздохом повесила обратно серебряного ежа с серьезной мордочкой. Но Марк тут же вернул ежа в корзинку с покупками:
– Вот еще, мало ли, что Эва сказала! Это у нее есть игрушки, а у нас…
Он вдруг запнулся, и Алис, подняв глаза, поймала его взгляд. И почувствовала, как румянец на щеках расцветает еще жарче, и внутри вдруг вспыхивают радостные искры.
У нас…
– А верхушку? – спросила она.
– Верхушка есть, – Марк вздохнул. – Ангел. Такой старинный, еще от бабушки