Алис помолчала. Она подошла к той черте, когда наружу вылезало совсем уж больное и интимное. Но почему-то с Марком было не страшно. Не стыдно рассказывать даже о таком.
– В общем, однажды я рассказала по секрету одной девочке, мы с ней дружили… если это можно было назвать дружбой, конечно. Я ей рассказала, что если положить руку между ног, то это приятно. Ну и еще обнаружила, что «там» тоже есть мышцы, и их можно сжимать. И это тоже приятно… – Алис фыркнула. – Но моя подруга не оценила. Она рассказала ему. Нашему «отцу». Хотела заслужить благосклонность, ничего удивительного. Там все на всех доносили. И дальше…
Марк прижал ее к себе крепче.
– Если тяжело, то не рассказывай. Я и так вполне представляю.
Алис вздохнула.
– Нет, почему-то сейчас не тяжело. Я боялась, что если начну говорить, то будет хуже… но вот вспоминаю, и как будто все было не со мной. Как будто смотрю страшное кино. Знаешь, такую социальную драму. В общем, они устроили целое шоу. Господи, я же была ребенком, мне еще двенадцати не исполнилось! Но «отец» собрал всех вечером в гостиной, вытащил меня перед всеми, и началось. Жуткая обличающая проповедь, рассказ о том, что я делала, как низко пала. Со смакованием подробностей, с пояснениями, к чему такое может привести. Как меня растили в чистоте, как в меня вкладывали силы, как воспитывали, а я оказалась вот такой гнилой внутри! Всех обманула, притворялась, а сама… сама даже не человек, а… в общем, после такого я недостойна находиться среди людей, а уж тем более в «семье». Честно говоря, я плохо помню, что точно он говорил, – я все видела как в тумане, было так плохо, внутри все заледенело. Мне и до того часто влетало за излишнюю самостоятельность и любопытство, «отец» считал это гордыней и тщеславием, читал долгие нотации. А тут совсем конец. Помню только, что он нес что-то про испорченность и генетическое несовершенство. Я тогда половину не понимала. Только осознавала, что меня никогда не простят. Все, что я делала, – ужасно, мерзко, отвратительно, потому что я сама по себе такая, и меня уже не изменить. Мое тело ужасно, я вообще… блудница, шалава и закончу свои дни на помойке, умирая от венерических болезней. И «там» все будет гнить. Я потом спросила, кто такая шалава, потому что не знала, что это значит.
На нее снова накатила волна стыда, это пережитое унижение, ощущение, словно она вся в грязи, словно никогда и не была ничем больше, чем эта разъедающая изнутри грязь. Холодная, липкая, мерзкая. Алис вспомнила, как пыталась тогда отмыться под краном и как казалось, что все равно ничего не выходит. Вспомнила, какой ужас ее накрыл оттого, что она обречена гореть в аду. Что в ее жизни никогда не будет ничего, о чем она читала в книгах и о чем мечтала. Это для других, нормальных и правильных, а не для нее – испорченной, оскверненной в самой своей сути. Она никогда не выберется отсюда, из этой ледяной тьмы. Словно закрылась дверь, и она навсегда осталась замурована в темном глухом подвале.
Марк шумно выдохнул. Алис почувствовала, как напряглись все его мышцы. Он прижал ее к себе крепко, чуть не до боли, и на мгновение она вдруг представила, как он ворвался бы туда, в