Я поднял. Сторож с минуту ошалело глядел на полную алмазов тачку.
Уголь уминался в алмазы примерно в соотношении шесть к одному. То есть, кусок угля превращался в алмаз размером в шесть раз меньше. И всё равно количество алмазов, в которые можно было преобразовать угольный курган, поражало воображение.
— Это как же? — с тоской сказал сторож.
— Знаете, я и сам в некоторой растерянности. Ну, вот как-то так, да. Сложная ситуация, не знаю, что будет дальше с экономикой. Я просто хотел сделать красивое Рождество, а потом понеслось — одно за другое, третье за четвёртое…
— Нельзя ведь…
— Да можно, я договорился, что угольные отходы отдают.
— Разве ж это уголь…
— И да, и нет.
— Всё колдовство ваше, господское. Тьфу!
И сторож, обиженный и раздосадованный, отвернулся. Танька поправила тряпку, и мы вышли за проходную.
— Сколь удивительно складывается жизнь, — рассуждала моя невеста по пути. — Не так давно мы с трудом сводили концы с концами, а теперь… Теперь возим алмазы целыми тележками.
Шли до города и по городу. Встретили тройку весело настроенных предрождественских девушек. Как охарактеризовала их потом востроглазая Танюха, все трое — мещанки, знатностью рода похвастать не могли. Однако их это нисколько не удручало. Они хихикали и стреляли глазками. Разумеется, внимательно изучили взглядами нас и вынесли вердикт. Девушки не особенно старались говорить тихо, проходя мимо.
— Ах, бедняжка, влюбиться в нищего рабочего!
— И он тоже хорош. Толкать грязную тачку в обществе приличной девушки.
— Это у них ненадолго. Скоро она поймёт, что в мире есть куда более достойные кавалеры.
— Вот и я ей говорю: куда ж ты, глупая! Да разве на мне одном свет клином сошёлся? — подхватил я, остановившись. Остановились и девушки. — Спасибо вам огромное, теперь-то хоть со стороны услышит всё это — может, и задумается. Позвольте вас отблагодарить.
Я откинул дерюгу, выбрал три средненьких алмаза и вручил их потерявшим дар речи девушкам.
— Мерри, как говорится, Кристмас, — подмигнул я и, вновь закрыв тележку, покатил её дальше.
В ближайшие месяцы газеты пестрели сообщениями об избитых рабочих и старьёвщиках, которые имели неосторожность ходить по городу с тачками. Мне было грустно читать эти сообщения.
— Саша, уж в этом ты точно не виноват! — успокаивала меня Танюха.
— Знаю… А всё равно тягостно на душе. Всегда печально получать доказательства того, что нельзя осчастливить человечество. Можно только создать нечто более-менее приличное на вверенном тебе участке мироздания и надеяться, что, глядя на тебя, и другие последуют примеру.
— Или пойдут войной, чтобы отобрать твой участок…
— Или так. На этот случай хорошо иметь под подушкой пулемёт.
Пулемётов под подушкой у меня было — мама не горюй. И магия Ананке, и магия мельчайших частиц, и Диль, и даже целая коллекция оружия в кабинете. Так что вторжений я мог не опасаться. Тем не менее, я оторвал клочок от бумаги Ананке и сжёг его, предварительно написав: «Жители Белодолска забыли о тележке, полной алмазов, и людей с тележками больше никто не бил и не грабил».
— Что жжёшь? — спросила Танька, спустившись вечером в гостиную.
Она уже была в пижаме, готовая ко сну, однако ей было странно ложиться в мою постель, когда меня там не было.
— Сердца людей, — зевнул я, шурудя в камине кочергой. — Глаголом. И прочими прилагательными.
— Ого, какая там кипа бумаги. Что это, Саша?
— Да, роман писал.
— Роман? Ого… Я и не знала. Не получился?
— Отчего же? Прекрасно получился.
— Но зачем ты его сжёг?
— От жадности. Написал, прочитал, сжёг. Теперь никто, кроме меня, не сможет сказать, что читал его. Я исключительный.
— Ты такой забавный, Саша… Идём спать.
— Идём, но только спать. Я сегодня что-то совсем… как выжатый лимон.
— Но мы ведь и так только спим. До свадьбы.
— Да, правда. Забыл.
— Ты действительно таким усталым выглядишь.
— Не обращай внимания, утром буду как новенький.
Тем не менее, вверх по лестнице я забирался, опираясь Таньке на плечо. Она его безропотно подставляла. И вопросов больше не задавала. Вернее, задавала, но другие. Сообразно своему скачкообразному взрослению Танька очень чутко научилась распознавать области, в которых собеседник не готов продолжать разговор, и тактично их обходила.
— А когда мы поженимся, я смогу ходить без тапочек?
— Сможешь, конечно. Но недолго.
— Почему?
— Ну, тебе, верно, захочется и какими-то другими вещами заниматься. Не только босиком по дому ходить.
— Я… не очень тебя понимаю.
— Это ничего, после свадьбы — поймёшь.
— Сашка!
— Что?
— Ну, фр!
— И нечего фыркать. Я тебя обо всём с самого начала предупреждал.
— Это же просто ноги.
— Да всё в этом мире — просто. Даже сложное из простого собирается. Что ж теперь поделаешь…
Новый слуга приживался хорошо, обязанности свои исполнял достойно. Его присутствие даже благотворно повлияло на Дармидонта — он начал вставать и активно принимать участие в хлопотах. Подняла старика, само собой, ревность. Оскорблённое самолюбие заставляло его порхать по дому, подобно бабочке.
Мы все, затаив дыхание, ждали конфликтов, но новичок, как оказалось, и вправду прошёл отличную жизненную школу. В отношениях с Дармидонтом он ставил себя в положение ученика и всем сердцем взыскал премудрости. Дармидонт, ожидавший гонористого отпора, терялся и нехотя мудростью делился. Показывал, где что лежит. Рассказывал, кто что и когда ест.
Ульян каждое утро чистил дорожку, ведущую к двери, отряхивал снег с матовых шаров той же метёлочкой, которой уборщица побеждала в доме пыль.
Шары стали привлекать внимание соседей. К Фёдору Игнатьевичу зачастили в гости. Спрашивали, где он достал такие изумительные фонарики. Фёдор Игнатьевич переводил стрелки на меня. Я же за символическую плату обеспечивал желающих. В ночь перед Рождеством практически вся наша улица сияла праздничным образом.
Когда рождественским утром я, зевая, вошёл в столовую и сел на своё обычное место, то обнаружил пустую кофейную чашку. Я взял её, внимательно осмотрел в поисках подвоха. В самой чашке подвоха не было, а под ней, на блюдечке он обнаружился. Бумажка с нарисованной стрелочкой.
Стрелочка указывала в сторону гостиной. Хочешь не хочешь, надо идти. Иначе день никак не начать. А разве можно не начать рождественский день? Ни в коем случае.
В гостиной композиция была двойной