Судя по волнению, поднявшемуся в зале, многие имели основания переживать за свои должности. А вот Арина Нафанаиловна выглядела довольной. Её расчёт читался легко. Во-первых, она не преподаватель, и ей не придётся проходить через утомительную проверку. А во-вторых, когда преподаватели вылетят, она вполне сможет претендовать на чьё-нибудь место. Ведь проверка уже закончится, а её уровень по документам (десятилетней давности) — шесть Мережковских.
Как объяснил мне Фёдор Игнатьевич, источник воздействует в первую очередь на молодых, чем моложе — тем лучше. Когда до академиев дорастёт поколение Даринки, тут вообще будет тихий ужас, кто их, таких могучих, будет обучать, неизвестно. Грубо говоря, к каждому, кто моложе двадцати пяти лет, ночью прилетел единорог и вдохнул непосредственно в нос изрядное количество маны.
На взрослых изменения в атмосфере отразились меньше, поэтому взрослые сейчас и суетились. Ведь академические перестановки — это только начало истории. Вскоре перемены коснутся всех уровней жизни Белодолска. Так, если на сегодняшний день обладатель силы в два Мережковских может рассчитывать на какую-нибудь статусную должность, пусть и не очень денежную, но уважаемую, ради которой ещё в очереди остоять придётся, то вскоре, думается, нижняя планка поднимется до трёх Мережковских. Полетит народ с насиженных мест в государственном аппарате. Сократят и реформируют чиновничьи должности.
Единственное, о чём волновался Фёдор Игнатьевич относительно меня, так это о том, что я могу оказаться слабым магом. Ананке, но — слабым. Он уповал на то, что я — единственный в области специались по ММЧ, но полной уверенности, что это даст мне броню от увольнения, у него не было.
Я же не волновался совершенно. Потому что, во-первых, увольнение меня не пугало совершенно: баба с возу — кобыле легче. А во-вторых, я знал свой уровень весьма и весьма чётко. Нет, у меня не было прибора для измерения магической силы. Мы с Диль, как честные люди, не стали его красть. Но у меня был другой прибор, пусть не столь быстрый, однако куда более многофункциональный.
— Торрель, мой магический уровень больше пяти?
— Ganz.
— Больше десяти?
— Nichts.
— Больше семи?
— Ganz.
— Восемь?
— Ganz.
— Будет ли сегодня на ужин камбала?
— Nichts.
— Ты уверен? Я видел, как кухарка пронесла в кухню камбалу.
— Stell.
— Ох и хитришь ты, торрель, ох и юлишь… Одно слово — волчок.
После педсовета у меня в кабинете собрался малый совет, состоящий из меня, Анны Савельевны, Леонида и моей секретарши. На последнюю я глядел с подозрением. Чем дальше, тем больше она склоняла меня к мысли, что является компьютерной программой, косвенно доказывающей то, что я не попал в другой мир, а уснул в виртуальной капсуле, которая дала мне и новую реальность, и ложные воспоминания. Что я есмь такое, как спросил бы Леонид? Если человеку можно переписать память, можно заменить ему реальный мир на нарисованную картинку, при помощи нейромодуляторов изменить поведение, при помощи нейролингвистического программирования изменить убеждения — что тогда человек? На что нам опираться, на что надеяться?
— И поневоле приходишь к концепции души. Мельчайшей неделимой частицы не улавливаемой никакими органами чувств или приборами, которую нельзя изменить, на которую нельзя повлиять. Если души и не существует, то не верить в неё — означает передать хаосу бразды правления, и тогда уже всё дозволено и ничто не может служить критерием истины.
Внимательно меня выслушав, секретарша подняла руку и сотворила крестное знамение.
— Вот теперь это даже похоже на диалог, — согласился я.
Нет, ну правда. Откуда она взялась? Куда девалась по ночам? Почему общалась почти исключительно при помощи троеперстного крещения? Как её вообще зовут? По идее, в канцелярии можно получить эту информацию. В общем, пока всё выглядит так, будто её сюда просто запрограммировали. Жуткое впечатление. Но я не из пугливых. Меня ещё в детстве раздражали американцы, сбивающие тарелки инопланетян. Непознанное нужно впускать в свою жизнь и исследовать в меру сил и способностей, а не колотить его подносом по голове с визгом: «Уходи, не хочу, непонятное!»
— Дела, дела творятся, — говорил Леонид, блуждая по кабинету с чашкой кофе. — Хорошо, что к лаборантам требования минимальные. А то куда ж я, с моими-то четырьмя Мережковскими.
— У вас, может, уже больше, — заметил я. — Всё же источник создал фон…
— И всё равно — хорошо быть бесправным лаборантом.
— Я — заместитель ректора… — Анна Савельевна, сидя в прострации на диване, смотрела куда-то в угол, образованный стеной с оружием и потолком. — Немыслимо…
— Вы же хотели, — сказал я.
— Откуда вы знаете?
— Да ещё на дне рождения Татьяны…
— Я ведь не сказала, что хочу.
— Любезная моя Анна Савельевна! Да если женщину довести до такого состояния, что она вынуждена говорить мужчине, что хочет — грош цена такому мужчине.
— Золотые слова, — пробормотал Леонид. — В их честь — запущу шоколадный фонтан. Отметим назначение Анны Савельевны. Вы составите компанию?
— Разумеется. Обожаю шоколад.
— Ну-с, горшочек, вари!
— За назначение!
— За назначение!
— Ура!
— Александр Николаевич, я в совершенной растерянности. Намекните, чего ждёт от меня Фёдор Игнатьевич на новой должности?
— Фёдор Игнатьевич от вас ждёт, что вы закроете дырку в отчётах, не больше и не меньше. А я жду, что вы его немного разгрузите. Со стороны, возможно, не видно, однако он работе отдаёт всего себя и даже больше. Работает в минус, можно сказать. Как результат — выгорает.
— Я ему когда ещё говорил, что отдыхать надо — сие есть факт.
— Ох, Господи, это ведь работать придётся.
— Я вам, Анна Савельевна, очень сочувствую, однако иногда мы вынуждены делать и такие подлые вещи.
— Прекрасно понимаю. И не возражаю… Опять же, прибавка к жалованью очень и очень хорошая, весьма придётся кстати.
— Навскидку не могу придумать ситуации, когда бы деньги пришлись не кстати.
— Легко. К примеру, если вы тонете посреди океана, то набитый деньгами чемодан будет вас весьма удручать.
— Леонид, вы… Ай, да ну вас, в самом деле. Вот, возьмите лучше.
— Что это за презренная кипа бумаг?
— Это — исследования