Далее в таблице приведен примерный состав Одиннадцатого легиона Клавдия в период около 376 г. н.э., включая легионеров, приданных федератов и вспомогательные подразделения, которыми обычно доукомплектовывали легионы.
Религия
Около 337 г. н.э. в конце своего правления и в краткий период консолидации Римской империи император Константин провозгласил религиозную терпимость к христианству. Тем не менее еще до этого события, а также в течение следующего столетия христианство претерпело крупный раскол: он состоял в конфликте между Арианами и исповедующими принцип Святой Троицы. Коротко говоря: Арий, христианский пресвитер из египетской Александрии, проповедовал, что Бог (Отец) и Иисус (Сын) не существуют вместе в вечности, и что Иисус был смертным творением Бога Отца. Это утверждение вступало в прямое противоречие с учением о Святой Троице, согласно которому Бог, Иисус и Святой Дух сосуществуют в единой божественной ипостаси. Ариане стали миноритарной сектой, однако отдельные правители, в том числе император Восточной Римской империи Валент, поддерживали их в разные периоды.
Несмотря на этот раскол, большинство императоров (за редким исключением, например, за исключением Юлиана Отступника) и их приближенных приняли христианство вскоре после указа Константина о веротерпимости. Однако простые граждане и солдаты в легионах переходили в новую веру медленно и неохотно. Старым богам поклонялись еще с полвека после смерти Константина, а персидский бог Митра был особенно популярен в легионах.
Нежной памяти Патрисии Макдермотт
ГЛАВА 1
Лето, 363 г.
Константинополь плавился в лучах летнего солнца. Августеум дрожал маревом, варился в соусе из пота и пыли, воздух был насыщен ядреным ароматом жареного чеснока и конского навоза. Яркие полосатые навесы торговцев, словно рифы, вздымались над морем толпы — покупателей и зевак буквально засасывало в эти водовороты. Стиснутая со всех сторон громадами Ипподрома, императорского дворца и Зевксипповых терм, рыночная площадь больше всего напоминала горшок с кипящей в нем похлебкой из мяса и разноцветных овощей...
В центре одного из водоворотов замер, даже не пытаясь укрыться от палящего солнца, торговец с неподвижным, словно высеченным из камня лицом; его насмешливые темные глаза цепко выхватывали из толпы потенциальных клиентов: аристократы, сенаторы, купцы, и почти все из них — мошенники. Он буквально чувствовал вес их кошельков, жаждавших облегчения. Золотые зубы торговца сверкнули на солнце.
— Выводите! — рявкнул он через плечо, перекрывая шум толпы.
Два здоровенных бугая в набедренных повязках вытолкнули на шаткий деревянный помост высокого широкоплечего нубийца, чье тело покрывали бесчисленные шрамы, и коренастого белокожего германца. Толпа возбужденно загомонила.
Торговец, не глядя на помост, вытянул руку и громко произнес:
— Рабы — вот основа всякого делового предприятия. И сегодня, друзья мои. я предлагаю вам хорошую сделку! — он ткнул пальцем в нубийца. — Станет ли этот храбрый воин пустыни телохранителем? Или искусным ремесленником?
Сделав паузу, он указал на германца, по-прежнему не глядя на помост:
— А этот северянин, мастер меча — будет ли он сражаться за вас до последнего вздоха?
Торговец упивался гудом толпы, улавливая в нем нотки заинтересованности.
— Или этот проворный юноша, юный легионер...
Торговец резко оборвал свою речь, уловив замешательство и удивление толпы. Обернулся и уставился на пустое пространство между германцем и нубийцем. Толпа немедленно взорвалась хохотом и свистом.
— Где мальчишка?! — прошипел торговец, меряя яростным взглядом полуголых бугаев-помощников.
— Мне очень жаль, господин! —смущенно прогудел один из них и пнул повозку, в которой перевозили рабов. — У нас возникли... сложности.
Рыча от злости, торговец шагнул к повозке и под смех толпы выволок оттуда тощего мальчишку в грязной тунике. Бритоголовый, с крючковатым носом, напоминавшим клюв, изможденный — но с острым и злым взглядом карих глаз под густыми бровями, он напоминал подраненного молодого ястреба.
Мальчишка тут же принялся брыкаться и размахивать стиснутыми кулаками, приведя этим толпу в неистовый восторг.
— Ему едва исполнилось семь лет... — торговец изо всех сил пытался контролировать происходящее. Он пинком загнал мальчишку на помост и быстро защелкнул на его лодыжках кандалы. — Ему всего семь, но он сын легионера. Пусть вас не обманывает его внешность — у него впереди большое будущее, а потому и цена будет достойной!
Толпа, наконец-то, начала прислушиваться к его словам.
— Ну же, не скупитесь — мы начинаем торги! — рявкнул торговец. — Кто сегодня получит лучший товар на этом рынке?
Паво упорно смотрел вниз, на свои израненные мозолистые ноги. Слезы слепили глаза и падали на грязный помост. Тут стояли тысячи рабов — и будут стоять тысячи других. Силы мальчика иссякли, боевой пыл сменился унынием, а шум вокруг все нарастал. Первым спихнули с помоста нубийца — он был уже продан. Они ни разу не разговаривали с тех пор, как три дня назад оказались вместе в тесной повозке работорговца, но вчера ночью чернокожий великан молча протянул умирающему от голода Паво кусок какого-то терпкого съедобного корня. Добрый человек. Паво не стал смотреть ему вслед. Рабов не ищут.
Следующим с помоста скинули германца — и рядом зазвучал хор поздравлений в адрес толстого мужчины в роскошной тоге. Еще накануне Паво заметил, что германец напоминает, скорее, мраморное изваяние. Он смирился со своей участью. Паво знал это наверняка. Видел в безжизненном взгляде мужчины...
Дрожь пробежала по спине Паво. Он уже видел такой взгляд однажды — в тот самый день, когда его родной отец не вернулся из Персидского похода. Вместо него пришел изможденный и мрачный легионер. Он шел по узкой мощеной улице, монотонно спрашивая у встречных, где дом Нумерия Вителлия Паво. Маленький Паво выбежал ему навстречу, горя от нетерпения — а солдат посмотрел на него вот этим самым, мертвым и равнодушным взглядом и молча отдал кошелек с причитающимися семье погибшего легионера «похоронными» деньгами.
Мать Паво умерла при родах, он никогда ее не знал, но помнил, как блестели глаза отца, когда он говорил о ней. Теперь Паво остался один, у него больше не было никого. Совсем никого. Ничего не осталось, кроме повторяющегося из ночи в ночь сна: отец в полном вооружении стоит на вершине песчаной дюны, и лицо его сожжено солнцем, а глаза смотрят с тоской и отчаянием. Он, вроде бы, глядит на Паво — но взгляд проходит сквозь мальчика...