— Но как же Юлий и моя карьера…
— Ну, не глупите! — заявил Куракин. — Вам целых два года учиться, прежде чем вы туда поступите, и зарплата у них не та. Для начала мы положим вам втрое больше, и заметьте — в валюте, Соня Ивановна, не в рублях.
— В валюте? — вырвалось у Сони.
Эти слова ее поразили. «Валютой» назывались свободно конвертируемые деньги (доллары, ЭКЮ, иены, швейцарские франки), обращающиеся на Западе, в отличие от рублей, конвертировавшихся лишь по отношению к ЭКЮ, да и то при официальных международных расчетах. Каждый, кто хочет ездить на Запад, мечтает о кошельке, набитом валютой, без этого придется довольствоваться нищенской подачкой от «Интуриста».
— В валюте, ясное дело, — сказал Куракин. — Мы превращаем рубли и советские товары в настоящие деньги, и валюты у нас хоть отбавляй. Нам нужно держать марку, детка, и мы не желаем, чтобы наши служащие слонялись по Европе с протянутой рукой, как наши нищие русские, вот так-то. Уверен, при пяти тысячах ЭКЮ в месяц нам не придется краснеть за вас перед бельгийцами!
— Бельгийцами? Пять тысяч ЭКЮ в месяц?
Куракин воспринял ее замешательство на странный манер.
— Вы что, не слышали меня? Я — занятой человек, Соня Ивановна, за сегодня я принял человек пятьдесят и не могу терять время. Вы хотите работать или нет?
— Вы не сказали, какая работа, товарищ Куракин, — пролепетала Соня.
— Разве? — переспросил Куракин. Он застонал, сквозь стекла очков было видно, что он закатил глаза к потолку. Он раскинул руки и улыбнулся ей извиняющейся улыбкой. — Вы правы. Я сегодня нанял столько людей одного за другим, что все слились в одно лицо. Язык заплетается.
Он встал и, словно забью о Соне, налил чая из самовара — себе одному, — сделал глоток, похоже, обжег язык и снова обрел вид самоуверенного и хваткого делового человека.
— Мы предлагаем вам место переводчика с французского и английского языков в брюссельском отделении. Для начала пять тысяч ЭКЮ в месяц плюс подъемные — месячный оклад. Через год — плюс пятьсот, в дальнейшем — по заслугам. Медицинская страховка, разумеется. Выходные — как в Объединенной Европе, плюс Первое мая, день рождения Ленина и годовщина революции.
Он произнес все это гладко и быстро, но чуть застенчиво, словно американский политик, говорящий перед телекамерой с подсказки суфлера.
— Далее: двухнедельный оплачиваемый отпуск после первого года работы, трехнедельный — после трех, месячный — после пяти и дополнительный день за каждый год свыше пяти лет. В выходные — право свободного перемещения по странам СЭВ и Западной Европы с постоянной въездной визой. Бесплатное питание в буфете с вином или пивом…
Он сделал паузу, глотнул чая и, казалось, переключил что-то в своей коробке скоростей.
— С вином или пивом, пойдем и на это. Ну как, принимаете предложение?
— Да, конечно! — не раздумывая, воскликнула Соня.
Это напоминало сказочный сон, приключения героини какой-нибудь американской мыльной оперы. Диснейленд! Брюссель! Объединенная Европа! Пять тысяч валютой! Вольная езда по Европе в выходные, праздники и отпуск, с твердой валютой в кармане!
— Но… но… — возвращаясь в реальность, забормотала Соня. Юлий… дипломатическая служба… замужество… весь сценарий жизни, который она так старательно разрабатывала…
— Что за «но»? — раздраженно отозвался Куракин. — Я думал, вы решились?
— Я не готовилась в переводчики. — Соня пыталась собраться с мыслями. — Я бегло говорю и пишу на этих языках, не сомневайтесь, но опыт, навык…
— Нет проблем. — Куракин махнул рукой, блеснув «Роллексом». — Основные переводы делаются компьютерами, за три недели предподготовки в нашей крымской школе вы все освоите. Я должен заполнить вакансию немедленно и не могу ждать выпускника иняза. — Он взглянул на часы. — Ну-с, да или нет? Следующий претендент по расписанию через пять минут, но мне бы еще выкроить время на туалет…
— Можно подумать несколько дней?
— Нет! — Куракин откинулся в кресле, отпил чая, повертел в пальцах стакан и взглянул на Соню с некоторой симпатией. — Я понимаю, решение серьезное, с ходу его не примешь. Но я должен заполнить двадцать восемь вакансий, а для этого поговорить с тремя сотнями кандидатов, мне некогда ждать, пока они думают… — Он улыбнулся и пожал плечами. — Или принимают беседу за проверку. Мы здесь, в «Красной Звезде», социалистические предприниматели, мы ведем дела с оч-чень оборотистыми капиталистами, и нам надо крутиться быстрее, чем они. Мы имеем дело с товарными оценками, прыжками валютного курса, с электронной экономикой, где зазеваешься или промедлишь — и вылетишь в трубу. Нам не нужны российские тугодумы, маньяки, вечно думающие, а не следит ли за ними КГБ. Нам нужны новые русские — умные, решительные, интуитивные, даже импульсивные.
Куракин встал и посмотрел на Соню с высоты своего роста. За его спиной был вид на Кремль, Красную площадь, реку и на далекую южную часть Москвы. Все казалось таким маленьким и нереальным в ярком солнечном свете, что напоминало макет города во дворце пионеров, освещенный сверху лампами.
— Да или нет? — спросил Куракин. — Брюссель или Москва? Новая Европа или старая Россия? Рубли или валюта? И если вы считаете это трудным выбором, то вы определенно нам не подходите.
Ну что тут Соня могла ответить? Не так уж сильно она была влюблена в Юлия. Она не была уверена, любит ли его вообще. Так ради чего отказываться от такой блестящей возможности?
— Дело сделано, товарищ Куракин, — сказала она. — У вас есть переводчик для Брюсселя и еще есть время сходить в туалет.
Потом все было просто.
Хотя разговор с Юлием — совсем иное дело.
У Сони напрягся живот, стоило ей вспомнить об этом разговоре. Она поскорее глотнула «Кот дю Рон» и попыталась сконцентрироваться на придорожном пейзаже — но ТЖВ мчался сквозь уродливые жилые кварталы на северо-востоке Парижа, мимо огромных многоквартирных домов для рабочих, и это напомнило ей кварталы в Ленине, где она выросла, и московскую жизнь, и даже вкус бордо как будто нарочно напомнил о том, как она принесла две бутылки шато «Мэдок» [18] к Юлию в комнату и потребовала, чтобы одну они распили сразу, прежде чем она расскажет, в чем дело. Она тоже приняла, и как следует, — и, выслушав ее, Юлий осторожно поставил свой стакан на пол, уселся на кровати и молча уставился на Соню.
— Ты ничего мне не скажешь? — спросила она требовательно.
— А что ты хочешь услышать?
— Что ты ненавидишь меня. Что я