Идея простая — клиенты будут отдыхать с чашечкой кофе у окна и наблюдать за жизнью, кипящей за стенами моего будущего магазинчика.
У стены уже стоит внушительный островок с блестящей хромированной кофемашиной, обещающей аромат свежемолотых зерен.
Мне все нравится. Получился очень женский, уютный кусочек релакса.
— Все прекрасно, Василий Игнатович, не надо больше никуда двигать, — широко улыбаюсь я ему и решительно прохожу к одному из кресел.
Плюхаюсь в него почти с разбега. Кресло мягкое, теплое, уютное, оно обволакивает меня, как объятие давнего друга.
Закидываю руки на мягкие подлокотники, откидываюсь назад и удовлетворенно выдыхаю.
Воздух пахнет свежей краской, новым текстилем и едва уловимой пылью, которую еще предстоит вытереть.
— Хорошо, — шепчу я сама себе. — Как же хорошо.
Не могу сдержать улыбку. Разворачиваю лицо к большому окну, подставляя кожу под лучи уже по-настоящему теплого апрельского солнца. Оно ласкает лицо, обещая что-то новое. И я замираю.
Потому что за окном, по улице, торопливо, почти бегом, проходит Настя.
Будто почувствовав мой взгляд, она спотыкается, замедляет шаг, останавливается. Медленно, очень медленно разворачивается в мою сторону. Ее лицо выхватывает солнечный луч.
Неловкая, виноватая улыбка появляется на ее пухлых губах. Она приподнимает руку в тонкой бежевой перчатке и машет мне раскрытой ладонью.
Мое сердце совершает один тяжелый, гулкий удар где-то в основании горла. Тяжело вздыхаю. Поднимаю в ответ свою руку, заставляю уголки губ поползти вверх во что-то, отдаленно напоминающее приветствие.
Внутренне уговариваю себя: «Улыбнись. Не уподобляйся своей матери. Улыбнись».
Настя за окном, кажется, оживает. Ее улыбка становится шире, естественнее. Она что-то кричит сквозь стекло, но я не слышу, только вижу движение губ: «Привет!» Потом она указывает на дверь моего магазина, поднимает брови в вопросе. Я, все еще находясь в ступоре, киваю.
И вот она уже, сбиваясь с шага, переходит улицу и направляется к моему крыльцу.
Колокольчик над дверью звякает пронзительно и радостно, возвещая о входе посетителя. В мой будущий магазинчик косметики заходит Настя.
Она одета в стильное бежевое пальто прямого кроя, поверх небрежно, но со вкусом повязан белый кашемировый шарф.
Через плечо — небольшая сумка-ридикюль на золотистой цепочке. На ногах — аккуратные полусапожки на устойчивом, но элегантном низком каблуке.
Волосы уложены в легкие, живые кудри, которые игриво колышутся при каждом движении. Она красива. Нельзя отрицать этого. У нее есть врожденное чувство стиля, та самая легкая небрежность, которая дается либо с рождения, либо за большие деньги.
— Так я пойду, за витриной, — говорит Василий Игнатович, сметливым взглядом оценив ситуацию. — Буду, наверное, через минут тридцать вместе со сборщиками.
Я киваю, не в силах отвести глаз от Насти, и рабочий спешно удаляется вглубь помещения, в коридор, где есть запасной выход.
Когда звук его шагов окончательно затихает, в магазине воцаряется тишина, напряженная.
Я не встаю с кресла. Смотрю на Настю снизу вверх, как ребенок на взрослого, и тихо, почти беззвучно, спрашиваю:
— Настя, ты зачем пришла?
Она издает короткий, неловкий смешок, похожий на покашливание, и начинает оправдываться, быстро перебирая слова:
— Я… я просто проходила мимо. Вспомнила, что Арсений говорил, ты где-то тут… в этом районе снимаешь помещение. Для магазина. Решила зайти. Поздороваться. Поздравить с началом новой жизни, с такими… большими планами.
Снова этот смешок. Снова неловкая улыбка. Она переводит взгляд на блестящую кофемашину позади меня, и ее глаза вдруг по-настоящему загораются.
— Ой, а у тебя есть кофемашина? — восклицает она, и в ее голосе слышится неподдельный восторг. — Я как раз умираю от желания выпить кофе! Не отказалась бы от чашечки!
Она торопливо делает несколько шагов в сторону островка с аппаратом, останавливается передо мной и смотрит с вопросительным, детским ожиданием.
— Она подключена? Работает?
Я опять медленно, как во сне, киваю.
— Да. Подключена.
Лицо Насти снова растягивается в милой, открытой улыбке.
— А как ты смотришь на то, чтобы выпить по чашечке? Я сварю! — предлагает она уже почти весело.
Я молчу. Продолжаю смотреть на нее с немым вопросом во взгляде. Что тебе нужно? Зачем ты здесь?
Не дожидаясь моего ответа, она с легкостью скидывает с плеча свою нарядную сумочку и перебрасывает ее на свободное розовое кресло. Движение привычное, хозяйское.
— Я все же сварю нам кофе, и мы немножко поболтаем, хорошо?
— О чем? — наконец выдавливаю я. Мой голос звучит хрипло и чуждо.
Настя замирает на полпути к кофемашине. Ее плечи слегка опускаются. Она оборачивается ко мне, и ее улыбка становится виноватой, почти несчастной. Она понижает голос до доверительного, интимного шепота.
— Я хочу поделиться своими страхами. И… попросить у тебя совета.
Она делает паузу, глотает воздух, и ее следующие слова заставляют меня опять замолчать:
— Все же мы с Арсением на целых полгода забираем твоих детей. И я хочу обсудить детали нашей поездки. И детали того, как я буду строить отношения с твоими детками. Чтобы… чтобы все было правильно.
9
Я нажимаю кнопку звонка, но делаю это тихо, почти неслышно, и сразу же отпускаю палец. Не хочу будить, если мама отдыхает.
Но уже через секунду слышу за дверью торопливые шаги. Щелчок замка, и дверь распахивается не просто открывается, а широко распахивается, будто меня здесь ждали.
— Настенька! Привет, моя милая, привет, моя хорошая! — мамино лицо озаряется такой яркой, сияющей улыбкой.
Она тянется ко мне, затягивает в прихожую, и я тону в её крепких, пахнущих домашним уютом и сладкими духами объятиях.
Её руки тут же принимаются хлопотать вокруг меня: ловко разматывают с моей шеи шёлковый шарф, помогают снять бежевое пальто, вешают его на вешалку.
— Ну как, прошла встреча с бывшей грымзой нашего Арсения? — спрашивает она, и её пальцы, тёплые и сухие, нежно обхватывают моё лицо, заставляя меня поднять на неё взгляд. Она заглядывает мне в глаза, выискивая ответ.
Я смеюсь. Я чувствую себя сейчас превосходно.
А по отношению к Полине… Я чувствую лишь снисхождение. Ну не такая уж она и грымза, в конце концов. Просто… серая. Серая и несчастная. И это её выбор.
— Всё прошло замечательно, мам, — говорю я, наклоняясь, чтобы снять сапожки на аккуратном низком каблучке.
Я прохожу вглубь квартиры, на пороге кухни оборачиваюсь на маму. Она такая милая. И она так сильно, так искренне старается быть для меня хорошей мамой, поддержать меня во всём. Я пожимаю плечами, делаю шаг на кухню.
Кухня светлая, почти стерильная в своей белизне: белые глянцевые фасады шкафов, белая столешница, белая техника.
Всё выдержано в строгом классическом стиле, ни одной лишней детали, ни пылинки. На столе — ваза с идеальными восковыми орхидеями.
Я шагаю к большому холодильнику, открываю тяжёлую дверцу. Внутри царит идеальный порядок: аккуратные контейнеры, расставленные в ряд бутылки, свежие овощи в специальных ящиках.
— Мама, а что у тебя есть покушать? — выглядываю я из-за дверцы, строю немного виноватую, детскую гримасу.
— Садись, садись, моя хорошая! — мама хлопает себя по бедрам. — Сейчас я тебя, сейчас я тебя накормлю котлетками и твоей любимой пюрешечкой!
Я прохожу к кухонному столу, сажусь на жёсткий стул. Поправляю воротник своей кремовой водолазки, подпираю лицо кулачком и наблюдаю, как мама шустрит на кухне — она так грациозна в этих движениях, будто танцует.
Она достаёт из шкафа глубокую тарелку в мелкий синий цветочек, открывает эмалированную белую кастрюлю.
Ловко накладывает пушистое белое пюре, затем из другой кастрюльки — две румяные, аппетитные котлеты.