Подобное сходство встречается довольно часто, так что моя жена, хотя мое сходство с самим собой (!) немного ее тревожило, была весьма далека от того, чтобы проникнуть в истинную суть дела, и что здесь удивительного? Какая женщина, будучи полностью убежденной (насколько мы вообще можем что-то знать) в том, что ее благоверный скоропостижно умер и похоронен, способна допустить мысль о его возможном возвращении из могилы? Никакая! Иначе у якобы горюющих вдов появились бы веские причины для еще более безутешного горя!
Покинув Нину в то утро, я обнаружил, что Андреа Лузиани дожидается меня в гостинице. Он сидел в вестибюле у входа; я подал ему знак следовать за мной в мои личные апартаменты. Капитан так и сделал. Смущенный великолепием номера, он замялся на пороге, нерешительно комкая в руках свою красную шапочку, однако с любезной улыбкой на веселом загорелом лице.
– Входите, дружище, – сказал я, жестом приглашая гостя к себе. – Присаживайтесь. Вся эта безвкусная мешанина из бархата и позолоты, должно быть, представляется пошлой вашим глазам, которые так долго любовались сверкающей пышностью пенистых волн, великолепным куполом голубых небес и ослепительно-белыми парусами «Лауры» под золотыми лучами солнца. Если бы только я мог жить вашей жизнью, Андреа! Что может быть прекраснее в этом подлунном мире?
Эти мои слова зацепили поэтическую струнку сицилийца, он весь просиял. Немедленно позабыв об окружающем его великолепии, богатстве и роскоши, он без смущения подошел и с такой непринужденностью развалился в позолоченном кресле с бархатной обивкой, словно плюхнулся на бухту грубого каната на борту своей «Лауры».
– Это вы верно заметили, ваше сиятельство, – сказал он, сверкнув белозубой улыбкой под угольно-черными усами, и его теплые глаза южанина вспыхнули. – Нет ничего слаще жизни морехода. Правда, многие говорят мне: «Ах, ах! дорогой друг Андреа! Придет время, когда ты женишься, и дом, где будут ждать жена и дети, покажется тебе милее капризного ветра и волн». Но лично я – имейте в виду! – уверен в обратном. Женщина, на которой я женюсь, должна любить море; ее глаза должны, не ведая страха, смотреть в лицо божьим бурям, а ее нежные словечки должны заглушать шум бурлящих волн, которые бьются о борт «Лауры» при сильном ветре! Что же касается наших детей… – Тут он прервался и хохотнул. – Ради Святой Мадонны! Если в их крови будет недостаточно морской соли и силы, то для чего мне такие дети?
Я улыбнулся его горячности, разлил по бокалам выдержанное «монтепульчано» и предложил ему попробовать. Моряк сделал пару глотков, отозвавшись о букете с таким тонким пониманием, какое не снилось тем, кто претендует на звание «настоящих ценителей».
– За вас, ваше сиятельство! – сказал он. – Желаю вам долго здравствовать и наслаждаться жизнью!
Я поблагодарил, но в глубине души был далек от того, чтобы согласиться с этим добрым пожеланием.
– А вы намерены исполнить пророчество своих друзей, Андреа? – спросил я. – Собираетесь обзавестись женой?
Он поставил на стол свой почти опустевший бокал и загадочно улыбнулся.
– Ebbene! chi sa![77] – ответил он, беззаботно пожав плечами, но в его проницательных глазах промелькнула неожиданная нежность, не ускользнувшая от моего внимания. – Есть одна девушка… Моя мать ее очень любит. Белокурая малышка, вроде Терезы, девушки Кармело Нери, вот такого росточка! – Он указал загорелой рукой себе на грудь. – Достает мне ровно досюда! – Андреа засмеялся. – С виду хрупкая, точно лилия, но вынослива, как морская чайка, и никто в целом свете не любит сильные волны больше, чем она. Возможно, в месяц Мадонны, когда белые лилии расцветут – как знать, ведь пути судьбы неисповедимы! – и для нас с ней прозвучат старинные слова:
«Chi sa fervente amar
Solo e felice!»[78]
Так, напевая себе под нос мотив известной любовной песенки, он поднес к губам свой бокал и с наслаждением осушил до дна, при этом честное лицо моряка просияло весельем и удовольствием. Всегда одна и та же история, уныло подумал я. Любовь – искусительница. Любовь – разрушительница. Любовь – проклятие! Неужели же нет никакой возможности избежать этой заколдованной ловушки, куда мужчины так и рвутся на убой?
Глава 33
Вскоре Андреа очнулся от своей приятной задумчивости и, придвинувшись ко мне вместе с креслом, напустил на себя таинственный вид.
– А теперь – о вашем друге, который попал в беду, – произнес он доверительным тоном, после чего замолчал и посмотрел на меня, словно ожидая разрешения продолжать.
Я кивнул.
– Говорите, дружище. Вы все устроили?
– Все в порядке! – объявил моряк с торжествующим видом. – Прошло как по маслу. В шесть часов утра в пятницу «Рондинелла», тот самый бриг, о котором я вам рассказывал, ваше сиятельство, снимается с якоря и отплывает в Чивитавеккью. Капитан, старина Антонио Барди, подождет десять минут или, если потребуется, даже четверть часа этого самого… э-э-э…
– Пассажира, – подсказал я. – Очень любезно со стороны капитана, но ему не придется откладывать свое отправление ни на минуту сверх назначенного часа. Скажите, его устроила моя плата за проезд?
– В полной мере! – Андреа добродушно выругался и громко рассмеялся. – Клянусь святым Петром, еще бы она его не устроила! Да в этом случае прохвоста стоило бы утопить, будто шелудивого пса! Хотя, по правде говоря, ему очень даже нелегко угодить: это старый сердитый и твердолобый морской волчище. Да, один из тех капитанов, которые многого насмотрелись в жизни и даже успели устать от нее. Поверьте мне на слово, даже штормящее море для старого Барди – всего лишь тихий прудик для разведения рыбы. Но в этот раз он действительно доволен, ваше сиятельство: глаза навыкате, язык одеревенел, так что я не удивлюсь, если ваш приятель, ступив на борт, обнаружит, что капитан одновременно и нем, и слеп.
– Это хорошо, – улыбнулся я. – Огромное вам спасибо, Андреа. И все