– Синьор Феррари, а вы, я вижу, художник не только по роду занятия – вы даже выглядите соответствующим образом.
Он слегка зарделся и с самодовольной улыбкой польщенного тщеславия ответил:
– Весьма изысканный комплимент. Впрочем, я прекрасно понимаю, что вы это говорите из вежливости. Кстати, пока не забыл: я должен сказать вам, что в точности выполнил ваше поручение.
– О, речь о графине Романи?
– Да, именно. Я не могу описать вам ее изумление и восторг при виде великолепных драгоценностей, которые вы ей прислали. Видели бы вы ее невинный женский восторг – тоже, наверное, умилились бы от этого зрелища!
Меня разобрал циничный смех.
– Я много раз был на постановке «Фауста» и слышал арию Маргариты с драгоценностями[22]. Полагаю, вы наблюдали примерно то же самое, только в новых декорациях и с другими эффектами?
Феррари, крайне раздосадованный, судя по его виду, закусил губу, но проговорил ровным голосом:
– Вам бы все подшучивать, граф; однако имейте в виду: если уж ставить графиню на место Маргариты, то вы, как даритель драгоценностей, натуральным образом окажетесь в роли коварного Мефистофеля.
– Тогда вы, разумеется, будете Фаустом! – подначил я, ничуть не смутившись. – А что, наймем нескольких статистов, поставим оперу – да от нашей с вами игры весь Неаполь вздрогнет! Как вам такая идея? Впрочем, давайте переходить ближе к делу. Мне нравится вон та картина, что стоит у вас на мольберте, могу я взглянуть на нее поближе?
Он подал мне холст на подрамнике; это был зимний пейзаж, озаренный лучами заходящего солнца. Далеко не искусная работа, сказать по чести; но я расхвалил ее до небес и немедленно приобрел за полтысячи франков. Затем Феррари представил моему вниманию еще четыре эскиза подобного сорта. Я заплатил и за них, не торгуясь. К тому времени, как мы разобрались со всеми этими вопросами, Феррари пришел в отменное расположение духа. Он предложил мне превосходного вина, разлил по бокалам и сам со мной выпил; он разливался соловьем перед своим новым покровителем и чрезвычайно меня развлекал – впрочем, как можно легко догадаться, мое возбужденное веселье было вызвано отнюдь не остроумием и блеском его светских речей. Скорее меня всего лишь взвинтила странность и двусмысленность положения, в котором мы с этим предателем оказались. Поэтому я внимательно слушал его, аплодировал каждой байке (хотя не услышал ровным счетом ничего нового), восхищался шутками и дурачил его эгоистичную душу до тех пор, пока этот глупец не растратил последние остатки самоуважения. Бывший товарищ обнажил передо мною свое нутро – и я наконец понял, что он собой представляет: смесь алчности, себялюбия, сладострастия и бессердечия, уравновешенную разве что редкими вспышками великодушия и внешней привлекательностью – хотя и то и другое было попросту следствием телесного здоровья и молодости, не более того. И это человек, которого я так любил! Этот мужлан, который, точно из рога изобилия, сыпал пошлыми историями, достойными разве что заурядного кабака, и упивался остроумием самого низкого и сомнительного пошиба; эта тщеславная и пустоголовая ходячая гора мускулов составляла то самое существо, которому я был так по-рыцарски предан, в котором не чаял души, к которому испытывал столько душевной нежности! В какой-то момент наш разговор был прерван приближающимся стуком колес. Послышался звук подъезжающего экипажа, что подкатил к дверям и остановился. Я отставил бокал с вином, который только успел поднести к губам, и вопросительно посмотрел на Феррари.
– Вы сегодня еще кого-нибудь ждете?
Он ответил явно смущенной улыбкой и с запинкой проговорил:
– Вообще-то… я не совсем уверен… но…
Тут у двери зазвенел звонок. Феррари нервно извинился и поспешил к входной двери. Я вскочил со стула – потому что понял, вернее, почувствовал сердцем, кто приехал. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы успокоить взвинченные нервы. Уняв учащенное биение сердца и надвинув темные очки на глаза, я выпрямился и хладнокровно ждал. Было слышно, как Феррари поднимается по ступеням – легкие шаги сопровождали его тяжелую поступь – и шепотом переговаривается со своей спутницей. Еще мгновение – и он широко распахнул дверь студии с поспешным почтением, приличествующим появлению королевы. Тихо зашелестели шелка, в воздухе повеяло нежным ароматом духов, и вот наконец… я оказался лицом к лицу со своей женой!
Глава 14
Она была ослепительно хороша! Меня охватило то же самое ошеломленное восхищение, которое отняло у меня рассудок и притупило всякое здравомыслие, когда я увидел ее в самый первый раз. Черное одеяние, которое было на ней, откинутая назад длинная вуаль из крепа, окаймляющая пышную прическу и милое личико – все эти мрачные тени траурного наряда только подчеркивали и выгодно оттеняли ее красоту. Воистину прелестная вдовушка! Даже я, недавно скончавшийся супруг, ощутил на себе магнетическую силу ее обаяния! На мгновение Нина застыла у порога с очаровательной, всепобеждающей улыбкой на устах; она посмотрела на меня и после короткого замешательства проговорила со всей учтивостью:
– Полагаю, ошибки быть не может! Я имею честь видеть благородного графа Чезаре Оливу?
Я попытался заговорить, но не смог. Во рту внезапно пересохло от волнения, а в горле словно застрял огромный и твердый ком из боли, отчаяния и еле сдерживаемого гнева. Я молча ответил на ее вопрос сухим поклоном. Жена тут же подошла и протянула ко мне свои руки с той нежной грацией, которая так часто меня восхищала.
– Я графиня Романи, – сказала она, не переставая приветливо улыбаться. – Синьор Феррари сообщил мне, что вы намерены сегодня посетить его студию, и я не смогла устоять перед искушением появиться здесь, чтобы лично поблагодарить вас за этот поистине королевский подарок, который вы мне прислали. Драгоценности действительно великолепны. Позвольте же выразить вам самую искреннюю признательность!
Я схватил ее протянутые руки и сильно сжал их – так сильно, что кольца, которые она носила, должно быть, впились ей в кожу и причинили боль; впрочем, моя вдова была слишком хорошо воспитана, чтобы издать хоть одно восклицание. Тем временем я справился с наваждением и чувствовал, что готов отыграть предстоящую роль без запинки.
– Напротив, мадам, – произнес я сурово и резковато, – это мне бы следовало искренне благодарить вас за честь, которую