Так было и со мной. Интересно, что бы сказала она, моя Нина, если бы увидела меня теперь, так сказать, без маски, в тишине холостяцкой спальни. Эта мысль повлекла за собой другую, заставившую меня мрачно улыбнуться. Я ведь помолвлен! Помолвлен с моей собственной женой; обручен во второй раз с одной и той же женщиной! Да, но какая пропасть между нынешним и первым моим сватовством! В ту пору я был просто невероятным глупцом – обожающим, страстным и преданным! Зато теперь не найти жениха более мрачного, высокомерного, холодного, бессердечного до предела! Близилась кульминация моей мести. Я смотрел в свое будущее, как смотрят на море в подзорную трубу, и мог наблюдать, как развязка надвигается на нас подобно кораблю-миражу – ни быстро, ни медленно, но молчаливо и неотвратимо. Я был в состоянии предсказать любой шаг, перечислив их в нужном порядке, не оставляя малейшей возможности только для одного – провала. Сама природа – солнце, луна и звезды, стремительная смена времен года – все это, по-видимому, было на моей стороне и на стороне справедливого правосудия. Преуспевший в двуличии человек может какое-то время утаивать истину, однако в конце концов правда непременно восторжествует. Однажды решившись, будьте тверды, неуклонно следуйте к своей цели, и вы с изумлением обнаружите, с какой удивительной легкостью все получается, – но только не поддавайтесь врожденной слабости, заставляющей вас колебаться. Знаю, что раньше я был очень слаб – да, слаб, иначе жена и ближайший друг никогда бы не обвели меня вокруг пальца; зато теперь… теперь меня направляла мощь демона, живущего где-то внутри. Моя рука уже вцепилась железной хваткой в две лживые, недостойные жизни, и разве я не поклялся «не дрогнуть, не отступить, не знать покоя, пока месть не свершится во всей полноте»? Поклялся, воистину! Небо и земля, свидетели той патетичной клятвы, требовали от меня теперь ее неукоснительного исполнения.
Глава 20
Зима – или вернее, то, что неаполитанцы величают зимой – наступила молниеносно. По прошествии некоторого времени воздух наполнился легкой прохладой и промозглой сыростью, недостаточно холодными, чтобы взбодрить, но заметно снизившими жизненный темп и общий дух города. Однако на беззаботную и веселую часть горожан смена времен года никогда особо не влияла – они просто пили больше горячего кофе, чем обычно, и согревали ноги танцами с полуночи до ранней зари. Холера осталась в прошлом: очистка города, санитарные меры предосторожности для предотвращения новой вспышки в следующем году, о которых еще недавно твердили на каждом шагу – все это было благополучно заброшено и забыто; легкомысленные толпы со смехом перешагнули через могилы сотен умерших, как если бы это были благоухающие клумбы цветов. «Oggi! Oggi!»[40] – вот что они кричат каждый день! Неважно, что происходило вчера или что случится завтра – оставьте эти заботы святым и Мадонне!
Однако, если вдуматься, в их безумии есть рациональное зерно, ибо множество горчайших людских несчастий проистекает из пагубной привычки оглядываться назад или всматриваться вперед, но только никогда всерьез не жить настоящим. А затем пришло время карнавала, который, хотя и лишился многих своих лучших и ярких черт, все еще шумно прокатывался по улицам Неаполя подобием живописного безумства, сопровождавшего в стародавние времена его предтечу – вакханалию в честь бога Бахуса. Утром двадцать первого декабря я вспомнил о предстоящем гулянии, когда заметил несколько странных попыток Винченцо контролировать выражение своего лица, которое то и дело, несмотря на его усилия, расплывалось в лучезарной улыбке, как будто в голове парня промелькнула какая-то забавная мысль. В конце концов он выдал себя, аккуратно поинтересовавшись, не собираюсь ли я принять участие в карнавале? Я усмехнулся и покачал головой. Винченцо явно замялся, потом все-таки собрался с духом и начал:
– Тогда, может быть, ваше сиятельство позволит мне…
– Сделать из себя дурака? – перебил его я. – Без вопросов! В свободное от работы время можешь развлекаться, как тебе вздумается; обещаю никогда не требовать отчета о твоем поведении!
Он просиял от радости и в то утро прислуживал мне с еще большим усердием, чем обычно. Пока Винченцо готовил мне завтрак, я спросил между делом:
– Кстати, когда там начинается карнавал?
– Двадцать шестого числа, – ответил он с легким недоумением. – И ваше сиятельство это знает, конечно.
– Да, да, – отмахнулся я в нетерпении. – Знал, но забыл – просто из головы вон. Я уже не так молод, чтобы помнить даты подобных глупостей. Что у тебя за письма в руках?
Он почтительно подал мне небольшой поднос, полный посланий в самых разнообразных конвертах – в основном от благородных дам, просивших «оказать им честь визитом», и от торговцев, умоляющих «оказать им честь посещением». Словом, от извечных подхалимов обоего пола, как презрительно подумал я, с отвращением перебирая эту кучу бумаг, когда мой взгляд внезапно привлек один конверт необычной квадратной формы с жирной черной каймой по краям, на котором отчетливо выделялся римский почтовый штемпель. Я испустил глубокий вздох:
– Наконец-то! – и повернулся к своему камердинеру, наводившему глянец на мои чашку и блюдце. – Можешь пока выйти из комнаты, Винченцо, – коротко обронил я.
Он поклонился; через мгновение дверь бесшумно открылась и тут же затворилась за ним.
Растягивая удовольствие, я медленно вскрыл печать рокового послания от Гвидо Феррари, его смертного приговора самому себе!
«Мой лучший друг, – гласили беглые строки, – как вы уже догадались по черной рамке на моем конверте, у меня отличные новости. Слава богу, дядя мой наконец-то преставился! Я остался его единственным и безоговорочным наследником. Больше меня здесь ничто не держит, и я, разумеется, поспешу вернуться в Неаполь, как только улажу кое-какие юридические вопросы с душеприказчиками. Думаю, что могу планировать возвращение на двадцать третье или двадцать четвертое число текущего месяца – впрочем, о точной дате, а возможно,