Глубоко изумившись в душе, но скрыв свои чувства под маской равнодушия, я рассмеялся.
– Честное слово, Феррари, простите за прямоту, но воздух Рима, кажется, затуманил ваш трезвый рассудок! Признаюсь, не понимаю вашей логики.
Он испустил тяжкий вздох.
– Боюсь, что действительно не понимаете! Я и сам себя понимаю с трудом. Но если старику было так мучительно покидать эту жизнь, чего же тогда натерпелся Фабио! Мы вместе учились, ходили в обнимку, словно школьницы… Он был молод и полон сил, даже крепче меня физически. Представляю, как он боролся за жизнь, напрягая каждый нерв до предела. – Феррари замолчал и содрогнулся. – Клянусь небом, смерть могла бы быть и помилосерднее к нам! Это так ужасно!
Во мне проснулось нечто вроде презрительного сострадания. Неужели передо мной не только предатель, но еще и заячья душонка? Я похлопал его по руке.
– Простите, мой юный друг, если я откровенно скажу: ваши мрачные излияния меня несколько утомили. Не сказал бы, что время перед торжественным ужином так уж подходит для исповеди! И позвольте напомнить: вам еще нужно переменить костюм.
Мягкая насмешка в моем тоне заставила Феррари поднять взгляд и улыбнуться. Его лицо просветлело, он провел рукой по лбу, словно стирая неприятные мысли.
– Кажется, я перенервничал, – произнес он с кривой улыбкой. – Последние часы меня преследуют тревожные предчувствия.
– Неудивительно! – ответил я, пожимая плечами. – После зрелища, что вы описали, при всех этих жутких воспоминаниях… Вечный город отдает могильным холодом. Отряхните прах Цезарей с ваших подошв и наслаждайтесь жизнью, пока она длится!
– Прекрасный совет! – улыбнулся Гвидо. – И следовать ему нетрудно. Осталось только принарядиться для торжества. Вы позволите?
Я вызвал звонком своего камердинера и предоставил его в полное распоряжение синьора Феррари. Гвидо исчез в сопровождении Винченцо, на прощание кивнув мне с улыбкой. Я наблюдал за его удаляющейся фигурой со странной щемящей жалостью – впервые с тех пор, как мне стало известно все о его предательстве, в душе пробудилось чувство подобного рода. Его намек на те времена, когда мы были студентами – и «расхаживали в обнимку, словно школьницы», как он выразился, – растрогал меня гораздо сильнее, чем я был готов признать. Верно: тогда мы были счастливы – два беззаботных юнца, перед которыми расстилался весь мир, словно беговая дорожка на ипподроме. В то счастливое время она еще не омрачила чистые небеса наших доверительных отношений. Еще не явилась на сцену со своим фальшивым ангельским личиком, чтобы превратить меня в слепого безумного глупца, а его – в обманщика и лицемера. Это она была во всем виновата, во всех несчастьях и ужасах. Свалилась на нас обоих, словно чума, и отравила две жизни. За это ей полагалась самая суровая кара, которую она, несомненно, получит. А все-таки лучше бы ни Гвидо, ни мне никогда не встречать эту женщину! Ее красота, словно острый меч, рассекла узы дружбы, которая, когда связывает двух мужчин, бывает прочнее и благороднее женской любви. Впрочем, сожалеть было бесполезно: зло ведь уже свершилось. У меня оставалось мало времени на раздумья; каждый миг приближал меня к концу драмы, который я задумал и ясно предвидел.
Глава 23
Без четверти восемь начали прибывать мои званые гости; все прибыли, кроме двоих – братьев Респетти. Пока мы их ждали, в зал вошел Феррари в вечернем костюме, излучая уверенность красавца, сознающего, что выглядит он безупречно. Даже я не мог отрицать его обаяния – в конце концов, сам когда-то, в счастливом прошлом, поддался этим чарам, слепой и наивный глупец! Собравшиеся джентльмены, многие из которых были его друзьями, восторженно приветствовали возвращение Феррари в Неаполь. Они обнимали его с чисто итальянской восторженностью – все, за исключением величавого герцога ди Марина, который лишь учтиво поклонился и спросил, зимуют ли в Риме некоторые знатные семейства. Феррари разливался перед ним соловьем, являя свое обычное красноречие и непринужденность манер, когда мне вручили записку с пометкой «Срочно». В ней Карло Респетти в изысканных выражениях приносил глубочайшие извинения за то, что неотложные дела лишали его и брата чести разделить со мной трапезу. Я позвонил в колокольчик, давая знак не задерживать ужин, и объявил гостям о вынужденном отсутствии двух приглашенных.
– Жаль, что Франческо не смог прийти, – проговорил капитан Фречча, подкручивая кончики длинных усов. – Он ценит хорошее вино, а еще больше – приятное общество.
– Caro Capitano! – вступил мелодичный голос маркиза Гуальдро. – Вы же знаете, наш Франческо никуда не ходит без любимого Карло. Карло не может прийти – следовательно, Франческо тоже не желает. Вот если бы все люди были настолько дружны между собой!
– Будь это так, – рассмеялся Луциано Салустри, поднимаясь из-за рояля, на котором что-то тихонько наигрывал, – половина человечества не знала бы, куда девать время. Вот вы, например, – повернулся он к маркизу Д’Авенкуру, – с трудом находили бы для себя занятие.
Маркиз только улыбнулся в ответ и пренебрежительно отмахнулся – к слову сказать, рука у него была удивительно маленькая, изящная, чуть ли не хрупкая. И все же люди, видевшие, как Д’Авенкур владеет шпагой – будь то поединок ради забавы или смертельная схватка, – говорили о невероятной силе и гибкости его запястий.
– Несбыточные мечты, – возразил он на замечания Гуальдро и Салустри, – все эти фантазии о том, будто люди могут побрататься в общем хлеву и сделаться равными. Взгляните хотя бы на классовые различия! Происхождение, воспитание и образование выковывают из человека благородное чувствительное существо, известное под названием джентльмена, и никакие социалистические теории не опустят его до уровня грубого хама, чей приплюснутый нос и вульгарные черты выдают плебея еще до того, как он раскроет рот. Мы не властны над этим. И даже будь властны – едва ли стали бы что-то менять.
– Вы совершенно правы, – сказал Феррари. – Породистого скакуна в плуг не запрягают. Я всегда полагал, что поводом для первой в истории потасовки – между Каином и Авелем – послужила не столько зависть, сколько какие-нибудь классовые различия. Допустим, Авель был, ну например, чернокожим, а Каин – белым, или наоборот. Это объяснило бы взаимную расовую неприязнь, сохранившуюся до наших дней.
Герцог ди Марина значительно кашлянул и пожал плечами:
– Та первая драка, если верить тому, что написано в Библии, была чрезвычайно вульгарна. Что-то вроде кулачного боя за первенство. Ce n’était pas fin[50].
Гуальдро рассмеялся от восторга:
– Как это на вас похоже, герцог! Всецело разделяю ваши чувства! Только представьте себе, как дюжий мясник Авель водружает на жертвенник смердящие туши и начинает