В этот уединенный уголок я и устремился, радуясь возможности передохнуть от добровольно возложенной на себя миссии возмездия, хоть ненадолго сбросить с плеч невыносимо горькое бремя и снова стать человеком, взирая на обступавшие меня горы. Потому что в их непосредственной близости все обыденное и низменное будто бы испаряется из души, а мысли обретают некую безбрежную широту, потому что для сковывавшей их обыденной прозаичности попросту не остается места; здесь повседневность лишается своей власти – величественная тишина нисходит с небес на бурные воды страстей, и сильный мужчина замирает подобно получившему выволочку мальчишке, вновь осознав себя ничтожно маленьким существом перед лицом этих царственных повелителей ландшафта, над высокими гребнями которых сияет венец лазурного купола.
Я поселился в тихом, довольно незатейливом доме и жил очень просто, пользуясь услугами одного лишь Винченцо. Честно сказать, меня утомила та вынужденная и показная роскошь, которой мне приходилось окружать себя в Неаполе во имя достижения своих целей – так что для меня было облегчением и отрадой примерить на какое-то время обличье самого заурядного бедняка. Старенький дом, в котором нашлись подходящие мне комнаты, представлял собой живописное, причудливое строение, расположенное на городской окраине, а его владелица была по-своему незаурядной личностью.
– Я римлянка, – заявила она и гордо сверкнула черными глазами; впрочем, я бы и сам тотчас догадался об этом по резким контурам ее лица, великолепно вылепленной фигуре и твердой, уверенной походке – стремительной, однако не суетливой, как это свойственно только жителям Вечного города.
Скупо, но красноречиво жестикулируя, она в нескольких словах поведала свою историю, словно заново переживая ее. Муж этой женщины работал в карьере, где добывали мрамор, и вот однажды человек, трудившийся рядом с ним, уронил на него гигантскую каменную глыбу, раздавившую несчастного насмерть.
– И я прекрасно знаю, – рассказывала она, – он убил моего Тони умышленно! Потому что и сам хотел быть со мной – если бы осмелился. Да только, понимаете, я ведь женщина простая, и любая ложь мне кажется мерзостью. Не успели еще предать земле останки моего несчастного любимого, как этот подлец-убийца явился ко мне и предложил выйти за него замуж. Я молчать не стала – бросила ему обвинение прямо в лицо! Он вздумал отпираться, врать, будто сам не знает, как эта глыба выскользнула из рук. Тогда я влепила ему пощечину, велела катиться прочь и прокляла на прощание! Теперь он мертв, и, если только святые услышали молитвы бедной вдовы – его душе нипочем не увидеть рая!
Все это она говорила, сверкая глазами, с гневным напором, распахивая сильными загорелыми руками широкие створки окна в гостиной, которую я занимал, и приглашая меня полюбоваться садом. Моему взгляду предстал участок, сверкавший свежей зеленью листвы, – около восьми акров плодородной земли, сплошь засаженной яблонями.
– Да, чистая правда! – воскликнула эта женщина, обнажив свои белые зубы в довольной улыбке, когда я высказал восхищение, которого она, впрочем, ожидала по праву. – Наш Авеллино издавна славится вкусными яблоками, но, благодарение Пресвятой Деве, в этом году во всей округе никто не может похвастать такими плодами, как у меня. Можно сказать, за счет продаж урожая я и кормлюсь. Этого почти хватает на жизнь, да плюс еще доходы от дома, когда удается найти господ, желающих у меня поселиться. Жаль, что к нам не слишком часто заглядывают путешественники – то художник какой-нибудь, то поэт. Людей подобного сорта быстро утомляет безудержное веселье, и они рады возможности отдохнуть. Ну, а простолюдинов я даже на порог не пускаю – и вовсе не из гордости, нет! Видите ли, когда у вас подрастает дочь, лишняя осторожность не помешает.
– Значит, у вас есть дочь?
Ее упрямое лицо немного смягчилось.
– Одна-единственная, моя Лилла. Она – мое благословение, так я считаю, причем огромное и незаслуженное. Мне часто кажется, что именно благодаря ее заботам деревья так хорошо плодоносят, да и яблочки растут крепкими, сладкими. А уж когда она везет их на рынок, сидя на телеге и управляя лошадками, и улыбается, невольно подумаешь, что торговля идет удачно благодаря ее личику.
Я только улыбнулся ее материнским восторгам и вздохнул. В моей душе не осталось веры в добро – и в Лиллу я тоже не мог поверить. Моя квартирная хозяйка, синьора Монти, как ее все называли, заметила, что я выгляжу утомленным, и предоставила меня самому себе – к слову, с того дня и за все время моего пребывания в ее доме мы виделись лишь несколько раз. Винченцо, сделавшись моим мажордомом, или вернее, став ради меня своего рода услужливым рабом, неизменно заботился о моем удобстве в мельчайших деталях и угадывал все желания с предупредительной заботливостью, которая трогала сердце и в то же время доставляла мне удовольствие. Так я провел в уединении целых три дня, прежде чем слуга отважился заговорить со мной: он быстро понял, что я упорно избегаю любого общества и подолгу брожу в одиночестве по лесам и холмам – и, не осмеливаясь нарушить мое затворничество, довольствовался тем, что безмолвно заботился о моих плотских нуждах. Но вот однажды, убирая со стола остатки легкого завтрака, Винченцо решил задержаться в комнате.
– А что, ваше сиятельство еще не видели Лиллу Монти? – с какой-то застенчивостью спросил он.
Я посмотрел на слугу с некоторым удивлением. На его смуглых щеках выступил румянец, а в глазах появился необычный блеск. Впервые за все это время я осознал, что мой камердинер – молодой человек, причем довольно привлекательный.
– Какую Лиллу Монти? – переспросил я рассеянно. – Ах, вы имеете в виду дочь хозяйки? Нет, не видел. А почему вы спрашиваете?
Винченцо улыбнулся.
– Прошу прощения, ваше сиятельство! Просто она такая красивая, а в моей провинции есть одна поговорка: «Даже если у вас на сердце тяжелый камень – посмотрите на миловидное личико, и вам станет легче!»
Я сделал нетерпеливый жест.
– Вздор, Винченцо! Красота – проклятие этого мира. Обратитесь к истории