Погруженный в думы, я едва замечал дорогу под ногами, пока мерцание голубых цветов не напомнило о цели прогулки. Я достиг Ангельской пяты. Она представляла собой, как и утверждала Лилла, большой плоский камень, почти весь нагой, за исключением верхушки, где густо росли прелестные горечавки, столь редкие в этих краях Италии. Значит, именно здесь таинственный сказочный ангел прерывал свой полет, дабы благословить почитаемое святилище Монтеверджине. Я остановился и огляделся по сторонам. Вид отсюда и вправду открывался великолепный: над лоном долины, утопавшей в листве, плавно вздымались холмы, похожие на ровные волны, размеренно катившиеся вдаль, покуда их изумрудная зелень не растворялась в густых лиловых тенях среди величественных пиков Апеннин. Прямо под моими ногами расстилался городок Авеллино, маленький, но четко очерченный, словно миниатюрный ландшафт, написанный тонкой кисточкой на фарфоровом блюдце; чуть поодаль надо мной возвышалась серая башня обители Монтеверджине – единственный печальный и одинокий фрагмент этого в целом роскошного, жизнерадостного пейзажа.
Я присел отдохнуть, но не на украшенное цветами подножие ангельского трона, как поступил бы дерзкий самозванец, а на поросший травой холмик неподалеку. И тут ко мне пришло воспоминание о почтовом пакете, полученном рано поутру из Неаполя, – пакете, который я жаждал открыть, но никак не решался. Его прислал маркиз Д’Авенкур в сопровождении учтивого письма, где сообщалось, что тело Феррари без лишнего шума, хотя и с соблюдением всех религиозных обрядов похоронили на кладбище «по соседству с фамильным склепом семьи Романи».
«Поскольку, – писал Д’Авенкур, – из всего, что нам удалось выяснить, следует, что таково, похоже, было собственное пожелание покойного. По-видимому, он приходился кем-то вроде названого брата недавно скончавшемуся графу, и, узнав об этом обстоятельстве, мы предали его бренные останки земле в соответствии с чувствами, которые Гвидо, без сомнения, выразил бы, если бы во время поединка осознавал возможную близость своей кончины».
Касательно же приложенного пакета Д’Авенкур продолжал:
«Высылаемые письма были обнаружены в нагрудном кармане Феррари; вскрыв первое из них в надежде найти указания на последнюю волю покойного, мы пришли к заключению, что вам как будущему супругу дамы, чьи подпись и почерк вы узнаете без труда, необходимо ознакомиться с их содержимым – не только ради вашего же блага, но и во имя справедливости к усопшему. Если прочие письма написаны в том же стиле, как это первое, которое я ненароком прочел, то можно не сомневаться: Феррари имел основания считать себя глубоко оскорбленным. Впрочем, предоставляю вам лично судить обо всем. Хотя, если наша дружба позволит мне зайти так далеко, позвольте мне дать лишь один совет: тщательно изучите приложенную переписку, прежде чем связывать себя брачными узами, на которые вы намекали на днях. Мужчина не должен ходить по краю пропасти с закрытыми глазами. Капитан Чиабатти первым уведомил меня о том, что ныне стало доподлинно известно: Феррари оставил завещание, по коему все его имущество безоговорочно переходит во владение графини Романи. Вы, разумеется, сделаете собственные выводы и, надеюсь, простите мне излишнее рвение сослужить вам службу. Остается лишь добавить, что неприятная сторона этого дела улажена гладко и без скандалов – я обо всем позаботился. Нет необходимости затягивать ваше отсутствие в Неаполе долее, чем вы сами сочтете нужным, а я, со своей стороны, буду рад приветствовать вас по возвращении. Примите уверения в глубочайшем уважении и преданности, дорогой граф.
Ваш самый верный друг и преданнейший слуга Филипп Д’Авенкур».
Я осторожно свернул письмо и убрал в нагрудный карман. В моей руке лежал небольшой пакет, присланный маркизом, – пачка аккуратно сложенных писем, перевязанных узкой ленточкой и пропитанных тошнотворным запахом, который я так хорошо знал и ненавидел. Я начал перебирать их; края бумаг были залиты кровью, кровью Гвидо Феррари, как если бы последняя медленная струя пыталась уничтожить следы этих изящно начертанных строк, которые ждали теперь моего прочтения. Я неспешно развязал ленту и с методичной обстоятельностью прочел письмо за письмом. Все были от Нины и адресованы Гвидо, пока он оставался в Риме, причем на некоторых из них стояли даты тех самых дней, когда она притворялась, будто любит меня – меня, своего недавно обрученного мужа. Одно особенно страстное послание было написано в тот самый вечер, когда она принесла мне обет вечной верности! То были пламенные и нежные письма, исполненные самых пылких клятв нежности, изобилующие сладчайшими из эпитетов, пронизанные такой искренностью и лаской, что, разумеется, бдительность Гвидо была абсолютно усыплена и этот глупец имел причины считать себя в безопасности в мире своих наивных грез. Один отрывок из этой поэтичной и романтичной переписки привлек мое внимание. Он гласил:
«Зачем ты так много пишешь мне о браке, милый мой Гвидо? Мне кажется, что все восторги любви будут отняты у нас, как только жестокий свет прознает о нашей страсти. Превратившись в супруга, ты непременно перестанешь быть моим любовником, а это разобьет мне сердце. Ах, мой желанный! Я хочу, чтобы мы всегда оставались настолько же близкими, как это было при жизни Фабио – к чему же тащить банальные узы супружества в райские кущи нашего с тобой взаимного обожания?»
Я внимательно вчитался в эти слова. Разумеется, мне был понятен их тайный смысл. Нина пыталась найти подход к ныне покойному Гвидо. Она собиралась выйти за меня замуж, но при этом держать Феррари при себе в качестве вечно доступного любовника на случай одинокого вечера! О, какой изощренный и гениальный замысел! Ни один вор, ни один убийца не строил более хитроумных планов, чем она, но при этом представителей власти заботят лишь убийцы и