В тот вечер, вернувшись к себе в гостиницу, я обнаружил, что на целый час опоздал к ужину; Винченцо явно расценил это необычное обстоятельство как повод для определенного беспокойства, которое легко можно было заметить по тому, как он обрадовался моему появлению. В течение последних дней этот честный малый наблюдал за мной не без тревоги. Мое рассеянное настроение; долгие прогулки, которые я имел привычку совершать в одиночестве; вечера, которые я проводил взаперти в своей комнате за письменным столом, – все эти странности моего поведения, несомненно, мало-помалу истощили запасы его терпения до предела: я видел, что ему стоило большого труда проявлять обычную сдержанность и тактичность, а в особенности воздерживаться от каких бы то ни было расспросов. В этот раз я поужинал на скорую руку, так как несколько позже обещал присоединиться к своей жене и двум ее подругам в театре.
Когда я прибыл на место, Нина уже устроилась в ложе, сияя ослепительной красотой. На ней было какое-то мягкое блестящее облегающее платье цвета примулы, а на открытых шее и руках блистали драгоценности разбойников, которые я сам передал ей через руки Гвидо. Жена с обычной детской восторженностью приветствовала мое появление и дежурное подношение в свою честь – драгоценный букетик в перламутровой оправе, украшенной бирюзой. Я поклонился ее подругам, с обеими из которых был хорошо знаком, а затем встал рядом с ее креслом и начал глядеть на сцену. Комедия, которую в этот вечер давали, являла собой полную чушь – в основе сюжета лежала старая, заезженная история. Молодая жена, заботливый супруг в летах и любовник – разумеется, наделенный самыми «благородными» качествами и принципами. Естественно, супруг в итоге был одурачен, причем вся соль этого эпизода, по-видимому, заключалась в том, что его выставили из собственного дома в одном халате и тапочках во время проливного дождя, в то время как его половинка (чья «непорочность» постоянно подчеркивалась) наслаждалась роскошным ужином со своим весьма высоконравственным и добродетельным воздыхателем. Моя жена восторженно смеялась над неудачными шутками и несвежими эпиграммами, в особенности аплодируя актрисе, которая успешно сыграла главную роль. К слову, это была дерзкая и уже не юная кляча с бесстыжим лицом, имевшая привычку сверкать черными глазами, запрокидывать голову и бурно вздымать пышную грудь всякий раз, когда она шипела слова «Проклятое, подлое старое чудовище!» в адрес своего и без того забитого мужа, что производило ошеломительное воздействие на зрителей, симпатии которых, само собой, находились полностью на стороне обманщицы, хотя, вне всякого сомнения, именно она была неправа. Я с некоторой насмешкой наблюдал, как Нина кивает в такт музыке своей белокурой головкой и отбивает ритм расписным веером. Потом склонился над ней и вполголоса осведомился:
– Значит, постановка вам по душе?
– Да, конечно! – отвечала она, смеясь одними глазами. – Муж у нее – такой олух! Все это очень забавно.
– Мужья всегда олухи! – заметил я, холодно улыбнувшись. – Невольно подумаешь, стоит ли вообще вступать в брак, зная, что в роли мужа всегда будешь для кого-то забавен.
Нина вскинула на меня глаза.
– Чезаре! Вы же не сердитесь, правда? Конечно, такое бывает в одних комедиях!
– Пьесы, дорогая моя, часто представляют собой не что иное, как отражение нашей реальной жизни, – сказал я. – Но будем надеяться, что бывают исключения из этого правила и что не все мужья такие глупцы.
Она выразительно и мило улыбнулась, поигрывая цветами, которые я ей подарил, и снова перевела взгляд на сцену. Я больше ничего не сказал, но весь остаток вечера пребывал в несколько подавленном настроении. Когда мы выходили из театра, одна из дам, сопровождавших Нину, беспечно обронила:
– Кажется, вы сегодня скучны и не в духе, граф?
Я натянуто улыбнулся.
– Ни в коем разе, синьора! Надеюсь, вы не всерьез обвиняете меня в столь чудовищной неучтивости? Да если бы я заскучал в вашем обществе, то показал бы себя неблагодарнейшим представителем своего пола.
Подруга Нины вздохнула с некоторой досадой. Эта женщина была очень молода и очень красива, а также, насколько я знал, невинна, и обладала более вдумчивым и поэтичным характером, нежели большинство ее товарок.
– Ох уж этот язык комплиментов, – сказала она, пристально глядя на меня своими ясными, откровенными глазами. – У вас врожденный талант! И все же мне часто кажется, что вы проявляете вежливость, пересиливая себя.
Я воззрился на нее с некоторым недоумением.
– Пересиливая себя? Синьора, прошу меня простить, но не могли бы вы выразиться яснее?
– Я хочу сказать, – продолжала она, по-прежнему глядя мне прямо в глаза, хотя слабый румянец уже начинал проступать сквозь чистую бледность ее нежной кожи, – что на самом деле мы, женщины, вам не нравимся; вы говорите нам приятные вещи и стараетесь вести себя рядом с нами как можно любезнее, но в глубине души испытываете к нашей сестре отвращение: вы настроены скептически, считаете, что мы все до одной лицемерны.
Я ответил сдержанным смехом.
– Право, синьора, ваши слова ставят меня в очень неловкое положение. Если бы я поведал вам о своих истинных чувствах…
Она прервала эту фразу прикосновением веера к моему плечу и невесело улыбнулась:
– …То сказали бы: «Да, вы правы, синьора. Я не могу смотреть на представительниц вашего пола, не заподозрив предательства». Ах, синьор граф, мы, женщины, действительно не лишены недостатков, однако ничто не способно заглушить наше внутреннее чутье! – Тут она остановилась, взгляд ее сверкающих глаз потеплел, а голос немного смягчился: – Молю Бога, чтобы супружество принесло вам счастье.
Я молчал. Не стал даже тратить вежливых слов на благодарность за доброе пожелание. Неужели эта девчонка сумела так быстро